Пелена. Собачелла - Наталья Шицкая

Я в третий раз кивнул. Нашла, о чем просить. Что я, сестру родную сдавать буду? Да у родителей и без Светкиных прогулов забот полно. Я опять кивнул, и мы дальше пошли. Я шел и улыбался. Это хорошо, что она отпираться не стала и всю правду мне сказала. Теперь у нас на двоих общая тайна появилась, о которой никому знать нельзя. И Светка тоже повеселела. Один наушник из уха вытащила и мне отдала. Они у нее удобные, беспроводные, можно делиться. Только раньше она никогда этого не делала.

Следующие две недели пронеслись быстро. Мы с мамой и бабушкой бегали по врачам, сдавали анализы, брали справки. Я даже не заметил, как настал тот день, когда пора было ехать в больницу. Наверное, когда сам куда-то бежишь, время бежит вместе с тобой. Не угонишься. Вот бы папа так на свой поезд спешил, как дата операции. Потому что в обещанный день он не приехал. Сказал, что по дороге на вокзал такси попало в пробку и он опоздал на поезд, только хвост его увидел и рукой махнул. Я сразу представил, как он бежит за вагонами и просит забрать его с собой. А поезд ту-ту — и уезжает. Хоть бы кто на стоп-кран нажал. Но нет! Папа остался в том командировочном городе и теперь ждет, когда будут билеты на другой рейс. Не на вокзале сидит, конечно, дома, ведь поезда до нас ходят редко. Да и что-то не так с билетами, мало их совсем продают с его станции.

После того как мне папа позвонил и про пробку с поездом рассказал, я постыдно ревел всю ночь. Уткнулся в подушку и сопел, чтобы мои не слышали. Не хотел их расстраивать. Мама и без этого то с бабушкой, то со Светкой поругается, а круги под глазами у нее день ото дня всё черней становятся. В тот вечер, когда папа сказал, что не приедет, мама с бабушкой опять шептались на кухне и чашками с успокоительным чаем гремели. Я не слышал, о чем говорят, плакал, но понял, что им тоже без папы плохо.

В общем, в больницу меня повезла мама. Приготовила чемодан с вещами. Зачем-то купила мне пижаму с синими мячами и мягкие тапочки, хоть я в таком сто лет не сплю и не хожу. А там, в палате, придется при всех это добро надевать. Мы с мамой немного поспорили, я несколько раз выкладывал пижмятину (я ее так маленьким называл), забрасывал пустующее в чемодане место книгами, но мама, как сказала бабушка, проводила ревизию и запихивала все обратно. Так я и поехал в больницу — с тапками и пижмятиной, но без книг. Правда, телефон и наушники взять разрешили. Первое — для связи, так как интернет мама в нем отключила, второе для развлечения, слушать скачанные аудиокниги. Ну и на том спасибо.

Добрались мы до больницы нормально, на двух автобусах. Потом в очереди часа два сидели — ждали, когда меня примут и запишут в пациенты. Ну а там добро пожаловать в отделение. Заходим: светло, красиво, на стенах мультяшные герои нарисованы. И не только в коридорах, в палатах тоже. Мама меня вместе с постовой медсестрой в палату проводила, начала вещи раскладывать: полотенце, зубную щетку, шорты, носки, майки. Будто я сам не разберусь. Пижмятину вытащила и под подушку сунула. Хорошо хоть, спрятала быстро, а то на соседней койке кудрявый пацан в это время сидел и на нас с мамой глазел. Может, не заметил пижамы. А то я ее все равно надевать не буду, в трусах стану спать. Я уже переоделся, а мама не уходит. Суетится, постель мне застилает, складочки на простыне разглаживает. Дома так не разглаживает, некогда ей, а тут старается. Все углы у простыни уже истеребила.

— Данечка, я пойду?

— Угу, — я киваю.

Мама хочет меня обнять, но какое там. Тут же этот пацан незнакомый. Я, может быть, тоже не прочь с мамой пообниматься, но не при людях.

— Здесь хорошо! — говорит мама и обводит взглядом палату.

Палата четырехместная, в центре большое окно, по бокам от него два ряда кроватей. Мое место слева около двери. У того пацана напротив. Одна пустующая постель застелена аккуратно, видимо, на ней и нет никого. Вторая как попало. Вышел сосед, наверное.

— Угу! — я снова киваю.

— Ты не скучай тут. Я завтра приеду, привезу вкусненького чего-нибудь. Сегодня не до этого было: и так сумки тяжелые. А завтра — обязательно.

Мама заглядывает мне в глаза и ободряюще улыбается. А у самой губы дрожат и слезы наворачиваются. Я хотел попросить, чтобы она не волновалась и за операцию не переживала, но мама опередила, сказала:

— Сыночек, я с тобой. Обязательно все хорошо будет!

Потом мама быстро чмокнула меня в лоб, попрощалась, забрала сумку и застучала каблуками по коридору. Цок-цок-цок! Я даже сообразить ничего не успел.

Она только ушла, я на кровати сижу, осматриваюсь, подходит ко мне пацан:

— Привет, — говорит. — Я Выдря.

Ну ясно же, пошутить человек хотел. Я ему:

— А я Тыдря!

Он на меня странно так посмотрел, отошел сразу. Вроде бы «ну и дурак» пробормотал. Но я толком не расслышал, поэтому возмущаться не стал.

Это я потом узнал, что у него фамилия такая — Выдря. Мне подумалось, что прозвище. Ну от слова «выдра». А я тогда Скворец, от Скворцов. Меня иногда так и называют. Но не представляться же прозвищем при первом знакомстве. Оказалось, что его Сашей зовут. Мы с ним потом подружились. Так и звали друг друга — Выдря и Тыдря.

А пока меня сосед не заинтересовал. Не до него было. Я, конечно, когда в больницу ехал, все-все понимал: и про тапочки с пижамой, и про операцию, и что один тут буду, но с мамой было как-то спокойнее. С ней мне совсем не боялось. А тут… Нет, не страшно, одиноко как-то стало, неуютно. Я забрался на подоконник, поджал под себя ноги, даже тапочки не снял, скукожился весь. Моя палата на втором этаже, справа от входа в больницу. И если сильно-сильно вжаться в левый угол окна, приклеить к холодному стеклу щеку так, чтобы она превратилась в блин, и скосить глаза, то можно рассмотреть кусочек крыльца.

Люди входили и выходили: маленькие, большие, старенькие, в серых пальто и ярких курточках, в шапках и без шапок, в капюшоне или платке. Я смотрел, не отрываясь ни на секунду. Ноги