Пелена. Собачелла - Наталья Шицкая

затекли, глаза устали и наполнились черными мушками, а щека заледенела, как кусок мяса, который бабушка вытаскивает из морозилки, чтобы приложить к очередному моему синяку. Мамы не было… Не могла же она мимо меня пробежать?! Или могла? Пока я с этим Выдрей разговаривал. Ууу… Прилип не вовремя. Мне захотелось сделать этому кудрявому что-нибудь этакое, обидное, ведь из-за него я маму пропустил. Вот кто его просил подходить со своими знакомствами?

Маме я, конечно, мог позвонить в любое время, спросить, где она, но так не хотелось, так было бы неинтересно, поэтому продолжал всматриваться в силуэты выходивших из больницы людей. Вот дядька, с которым мы столкнулись у дверей кабинета, куда мама отдавала мои больничные бумажки, вот две девочки-близняшки в одинаковых розовых шапках — с ними, и с девочками, и с шапками, мы виделись в гардеробе, три медсестры в толстых разноцветных тулупах, еще несколько незнакомых женщин и… Тут мое сердце заколотилось! Она! Оранжевая шапка с белыми полосками, светлая куртка, рыжая огромная сумка, вмещающая в себе миллион разных нужностей. Мама спускалась по ступенькам медленно, тяжело, словно не хотела уходить. Я сильнее влип в стекло. Вот сейчас она пройдет мимо того высокого дерева, свернет в сторону автобусной остановки, и всё — я ее больше не увижу, а она так не узнает, что я сижу на подоконнике и машу рукой. Еще несколько шагов, и я останусь здесь совсем один. Мама дошла до дерева, потом неожиданно вернулась к зданию больницы, будто что-то забыла, но внутрь не вошла, встала чуть поодаль от моей палаты и посмотрела вверх на блестящие ряды окон. Ура, раздалось у меня внутри! Ура! Она меня ищет! Нужно было, наверное, забарабанить кулаком по стеклу или вовсе открыть створку и что-нибудь ей крикнуть, но я молча ждал. Увидит или не увидит! И только я об этом подумал, как мама посмотрела в мою сторону, улыбнулась и рукой помахала. И я ей помахал. Так мы махали друг другу, наверное, с полчаса, ну или пару минут — в общем, долго. Потом мама кивнула и быстро, не оглядываясь, пошла к остановке. Почему-то стало очень хорошо, оттого что она меня нашла и просто улыбнулась. И уже совсем не одиноко. Я спрыгнул с подоконника и позвал кудрявого пацана:

— Выдря, а эта кровать чья?

Выдря, видимо, не умел долго обижаться. Он обрадовался моему вопросу, только открыл рот, чтобы что-то сказать, но ответить не успел. Со вторым соседом я познакомился в ту же самую секунду. Настежь распахнулись обе двери палаты (до этого одна была закрыта), лязгнула каталка, и медсестры завезли внутрь бледного пацана с наклейкой на правом глазу. Он был почти в сознании. Почему почти? Бормотал что-то непонятное, когда его перекладывали на кровать. Потом приподнялся, попытался встать сам, но завалился на сторону, будто мешок с картошкой. Медсестры его с трудом удержали.

— Пить попросит, воды не давайте. Губы ему смочите. Вот ватка, — сказала постовая сестра, бабушка с фиолетовыми волосами. Я с ней познакомился, когда в отделение оформлялся.

У нас с Выдрей физиономии, видимо, изрядно вытянулись от этих слов.

— Да не бойтесь вы. Он только с операции. Скоро очухается. А я через полчасика загляну. Кстати, вы, гаврики, тоже скоро так путешествовать будете, на каталке. У тебя, Выдря, операция назначена на завтра. У Скворцова через два дня. Могли и сразу бы сделать, да доктор наш уезжает на конференцию, так что жди. Скоро и тебе глазки подлечим. Не скворцом, а соколом будешь.

— Светлана Ивановна, — недовольно окликнула постовую вторая медсестра, помоложе, — нам еще двоих везти.

Они ушли, а мы с Выдрей нависли над бледным пацаном. Видок у него был еще тот. Волосы взъерошены, лицо сине-зеленое, левый, неоперированный, глаз то открывается, то закрывается. Неужели и меня таким привезут — ни рыба ни мясо, а белая пижама с повязками?

Мы на пацана этого насмотрелись и пошли с Выдрей в машинки играть. Не мои, конечно, Выдрины, я в такое уже давно не играю. Ну если только иногда и совсем немного. А у него оказались классные, коллекционные, старые такие: КамАЗы, БелАЗы, «Чайки», «Волги». Играли мы молча, постоянно оглядываясь на бледного соседа. Я представлял себя на его месте. Выдря, наверное, тоже. Еще бы! Ему такое уже завтра предстоит.

Соседа звали Максимом. Он под вечер окончательно очухался, и мы познакомились. У него такая жуткая история оказалась. Мы с Выдрей со своей миопией прям глазастики по сравнению с ним. Он, оказывается, в глаз себе ножом угодил, рука сорвалась, когда мачту для настоящего корабля строгал. Как вообще без глаза не остался?!

— Ничего сначала не понял. Не, ну потом заорал, конечно. Мама в сенки выбежала и тоже давай орать. Папка со двора прям с лопатой прискакал спросить, чего это мы. Врачам позвонил. После на скорой ехали до города, но это я уже плохо помню.

Максим с родителями в деревне живет рядом с областным центром. Оттуда и везли. А потом операцию ему сделали. А через некоторое время вторую. Вот как раз после нее мы с Максом и встретились.

— У меня теперь глаз хрустальный!

Это он нам хвалился и показывал то, что было под повязкой. Нам с Выдрей как-то страшновато было, поэтому мы отнекивались и не смотрели. Хотя очень хотелось. Мы стеклянных глаз никогда не видели. Он прозрачный и светится, как у супергероев. Это нам Макс так сказал. Он свой глаз уже видел — наклейку с лица отодрал. Не всю, так, краешек, чтобы посмотреть. Медсестра его как-то за этим делом около зеркала застала, ругалась на все отделение, даже врачу рассказала, и врач к нам зашел. Вот тут-то мы и узнали, что глаз у Макса самый обычный, только с новой запчастью внутри — искусственным хрусталиком, который ему после травмы поставили вместо прежнего. Макс сначала от такой новости немного сник, но потом снова повеселел, юморить начал. Сколько мы с Выдрей в больнице лежали, столько нас Макс и веселил. Истории рассказывал разные: про животных, которые у них водились, про друзей, как они шалаш на дереве строили-строили, на ветках не удержались и все попадали в колючки, про бабку-соседку, которая их по двору шваброй гоняла за то, что собаку ее злющую прикормили, а она перестала на прохожих лаять. Как же мы с Выдрей хохотали! Медсестры только успевали прибегать и шикать. Тишину, мол, нарушаем. Да и какой может быть дикий хохот после