Пелена. Собачелла - Наталья Шицкая

пытаясь согреться, чуть ли не с головой укутался в серо-белую простыню. Она была такой тонкой, что просвечивала. Но даже свет тут был белым, холодным и неуютным.

Мы ждали. И каждый раз, как звучала чья-то фамилия, я тихонько вздрагивал. И вот, когда в палате остались только я и девочка лет четырнадцати, назвали и меня:

— Скворцов. Твоя очередь.

Не сказать чтобы я рвался на операцию. Хотелось, чтобы это скорее закончилось и я снова оказался если не дома, то хотя бы в палате. Там в окно светило солнце, там Сашка Выдря гонял по постели машинки, а Макс рассказывал истории про домик на дереве. А еще, наверное, ко мне бы пришли родители!

Но… Я напялил шапочку и бахилы. Забрался на операционный стол, слабо улыбнулся врачу, который пытался меня подбодрить, зажмурился, когда делали укол, и провалился в темноту.

Металлический лязг каталки…

Громкие голоса…

Холод…

Это все, что я помню.

Наверное, меня куда-то везли…

Наверное, я с кем-то разговаривал…

Наверное, еле приподнимаясь и бормоча, я перекладывался на свою постель…

Наверное, все это было. Но возможно, и привиделось. Как рассказывала мама, во время наркоза люди часто видят странные сны. Мой сон был не странным, не страшным, а каким-то противным. Липким, как паутина, промозглым, как ноябрьский ветер. Внутри у меня все корчилось и кукожилось. Не покидало ощущение тревоги, чего-то неприятного, что скоро обязательно должно было случиться. Хотелось плакать.

Но больше всего — вынырнуть из этого сна и вернуться в реальность. Сон отпускал медленно, по частям. Сначала я стал слышать собственный голос, потом почувствовал, как шевелю пальцами на ногах, но когда наконец окончательно пришел в себя и попытался открыть глаза, передо мной была все та же темнота. Веки склеились. Дотронуться и разлепить руками — невозможно. Оба глаза закрывали плотные марлевые повязки.

— Мама! — вырвалось у меня. — Мама!

Говорить тяжело, язык застревает во рту, губы сухие, и очень хочется пить.

— Макс, смотри, Тыдря очнулся, — услышал я голос соседа.

Рядом засуетились. Я чувствовал, что Макс и Сашка подошли к кровати.

— Дрыхнешь долго. Мы на полдник уже сбегали. Булку тебе на тумбочке оставили.

— Да погоди ты, Макс, — прервал его Выдря. — Даня, ты нормально?

Я неуверенно кивнул. Сам не понимал, нормально ли я.

— Спи. Мы тихо посидим, не будем мешать.

Я тут же провалился в сон. На этот раз мне виделось что-то доброе. И просыпаться совсем не хотелось, если бы не мамин голос:

— Даня, Данечка…

Ух ты! Мама приехала! Я хотел сразу отозваться и обнять ее, но тут понял, что мы не одни:

— Наташ, не буди. Видишь, он спит.

Папа! Это был папа! Ура! Он здесь! Он рядом! Как же здорово!

Я лежал спиной к ним, свернувшись клубочком и уперев коленки в стену, и улыбался во все тридцать три зуба. На самом деле зубов у меня было меньше, некоторые выпали, а новые не выросли, но я все равно улыбался. Вот это сюрприз! Родители не говорили, что папа купил билет на поезд. Вот так подарок! Надо и мне им сюрприз сделать. Пусть думают, что я сплю, а я потом как повернусь, как напугаю их! Я беззвучно хихикал и представлял, как удивятся родители.

— А это нормально — так долго спать? Вечер уже. Вдруг ему большую дозу наркоза поставили и он никак очнуться не может? — волновалась мама.

— Все с ним нормально. Мальчишки сказали, что он просыпался, — папа говорил спокойно, уверенно.

— Все-таки надо спросить у медсестры.

— Не надо! Вспомни, что сказал врач — операция прошла хорошо!

— Это тогда было хорошо, а сейчас, может, ухудшение какое-то. Он же такой слабенький! — голос у мамы задрожал. Послышалось монотонное шуршание. Наверное, она опять что-то теребила в руках. Переживала. Всё! Хватит их разыгрывать. Я собрался повернуться и обрадовать родителей, но…

— Нормальный он! Не слабенький! Не хлюпенький! Не слепенький! — папа вышел из себя. — Пацан как пацан. И не надо над ним трястись.

И тут не выдержала мама:

— Конечно, тебе никогда ничего не надо: ни здоровьем сына поинтересоваться, ни приехать вовремя. Вот зачем ты его с поездом обманул? Знал же, что переживать будет!

— Я обманул? Да если бы не твоя идея скрыть от детей развод, ничего этого не было! Кто говорил: «Дай им время привыкнуть, что живем раздельно! Пусть Даня сначала в новую школу пойдет. Это дополнительный стресс для ребенка. Подожди, пока сделают операцию»?! Я? Я это все придумал?

— Тихо! Разбудишь!

— Спит он, — папа понизил голос. Теперь он говорил шепотом, но казалось, что вот-вот сорвется на крик. — Что так, что эдак, все плохо! Всем плохо!

Мама всхлипнула:

— Я как лучше хотела!

— Хотела она. Правду надо было говорить, а не хотеть!

О чем они?! Зачем? Какой развод!

Вжаться в стенку… Накрыться с головой и спрятаться… Стать невидимкой… Никогда не просыпаться, если это правда… Или, наоборот, скорее открыть глаза и понять, что все приснилось, и забыть.

Родители продолжали тихонько ругаться. А я тер кулаками щеки и прикладывал одеяло к мокрым повязкам. Казалось, я лежал так целый час. Ревел, боясь пошевелиться и выдать себя. Мне хотелось, чтобы они замолчали, ушли, исчезли, пропали, чтобы произошло хоть что-то, что помогло мне забыть то, что я сейчас услышал. Я вспомнил, как лежал в предоперационной палате, накрывшись простынкой, и мечтал, чтобы все скорее закончилось. Как же хорошо было тогда… Пока я ничего не знал.

— Даня! Ты проснулся?! — голос у мамы был испуганным. Я не шелохнулся.

— Данил, ты слышал? — папа легонько потянул меня за руку. Я вырвался и накрылся с головой.

— Данечка! — вздохнула мама и попыталась меня обнять.

«Видеть вас не хочу! Уйдите! Уйдите все!» — вертелось у меня в голове, но сил, чтобы это крикнуть, не было.

Зашла медсестра:

— Скворцов! Посещение окончено. Родители, дайте ребенку отдохнуть!

«Уйдите! Уйдите быстрее! Ненавижу! Предатели!»

— Еще пять минут, — попросил папа.

Мама прижала меня к себе, заговорила быстро, в самое ухо. Я укрылся сильнее и попробовал отодвинуться, но не вышло.

— Даня, я не хотела, чтобы ты так узнал. Мы оберегали тебя. У тебя столько всего случилось в последнее время: школа, больница… Хотели рассказать позже, когда ты поправишься. Пойми, так получилось. Взрослые люди расстаются, но продолжают любить своих детей. Мы с папой очень любим и тебя, и Свету. Вы — наша жизнь. Прости меня, сыночек, я хотела как лучше.

— Скворцовы! — сердито крикнула медсестра.

— Сейчас! — так же сердито отозвался папа.

Мама неловко чмокнула меня