Пелена. Собачелла - Наталья Шицкая

Кстати, об операциях. Сашка Выдря своей боялся до жути. Когда за ним утром пришли, трясся весь, руки похолодели, губы побледнели. Я уж думал, волосы тоже выцветут и станут белыми. Седеют же люди в один миг. Бабушка говорила, что так на войне бывает. Ну или когда внуки не слушаются. Я из-за Выдри тоже нервничать стал. Пока его обратно на каталке не привезли, даже есть нормально не мог. Слушал аудиокнижку вполуха. Все представлял, как ему сейчас глаз штопают иголкой. Обязательно большой. С черными нитками. Выдря мне, конечно, нравился, но, честно сказать, переживал я больше за себя. Мне же тоже туда идти скоро. Поэтому, чтобы отвлечься, я с бабушкой по телефону поговорил, с мамой, Владой, до Светки и папы не дозвонился. А жаль! Папа мне сейчас очень был нужен. Да и с сестрой можно было поделиться. Она же мне про прогулы рассказала. Значит, доверяет. Вот и я бы ей доверил свою тайну, что боюсь операции даже сильнее, чем Выдря.

Сашка быстро очнулся после наркоза. Обычно он мало разговаривает, а тут будто прорвало. Рассказывал про друзей из детского сада, про одноклассников и секцию какую-то с единоборствами. Все уши мне прожужжал, пока они в трубочку не свернулись. Так мама шутит, когда я болтаю без умолку. Макс при этом спокойно спал полдня, на Выдрю внимания не обращал почти. Кивнет, поддакнет и опять на боковую. Хотя сам говорил, что во время тихого часа спать не собирается. Ну-ну! Храп на всю палату стоял. А мне неудобно. Человек, может быть, впервые за семь лет решил высказаться, как тут отвернешься или уснешь? Правда, Выдрю потом самого сморило. Я наушники в уши, глаза закрыл и не заметил, как тоже уснул. Проснулся уже ближе к ужину. Смотрю, а в палате народ. Человек пять Выдрей или Выдрёв — родственники нашего, проведать пришли. Обычно встречи с родными около входа в отделение проходят, но тут, видимо, медперсонал решил исключение сделать. Все-таки первый день после операции.

— Доброе утро, — говорю. Это я спросонья не разобрал, как правильно приветствовать надо. А они смеяться начали. И мама, и папа, и бабушка, и брат Выдрин старший вместе с каким-то дядей.

— Доброе утро, Тыдря, — сказал мне тот, кого я за Выдриного папу принял, уж очень они похожи. — Нам Саша уже про ваше знакомство рассказал. Ну вот по-разному нашу фамилию коверкали, а Тыдрей еще никто не называл.

И опять давай смеяться. Не зло, по-доброму как-то, но мне неловко стало. На постели заерзал, попытался тапочки надеть — не попал. Мама Выдрина за меня вступилась.

— Костя, не смущай мальчика. А ты, Данил, — это она уже мне сказала, — вставай и беги на ужин, звали всех.

Я и побежал. Макс за мной поплелся. Сидим в столовой, он запеканку вилкой ломает. Вижу, что грустный, а понять, что случилось, не могу.

— Ты чего?

— Нормально, — буркнул Макс и саданул по вилке. Кусочек запеканки улетел на другой конец стола, побалансировал на краю и жидкой лепешкой шмякнулся на пол.

— Нормальней некуда, — заметил я.

Макс недовольно хмыкнул, раскраснелся:

— А чего они?! К Сашке толпой целой приехали. Шумят в палате, гогочут. Отдыхать мешают.

Я глаза на него вытаращил. Совсем, что ли? Мама с папой приехали, здорово же, тем более Выдря после операции.

— Подумаешь, шумят. К тебе будто не приезжали?! — спросил я и осекся. Верно! К Максу уже второй день никто не приходил. Даже передачки не оставляли, на посту бы сказали, если что.

Макс насупился и уткнулся носом в тарелку. Не ел, ковырял и складывал один кусок на другой. Запеканочная гора становилась все выше, пока не перевалилась через край. Макс с шумом отодвинул от себя тарелку и направился к выходу из столовой. А я остался. От стыда хотелось провалиться сквозь землю вместе с больничным столом.

— Куда? — остановила Макса у дверей санитарка. — А убрать за собой?

Она подтолкнула его к окошку приема грязной посуды, но Макс ловко вывернулся, сказал пару нехороших слов и убежал. Санитарка так и осталась стоять с открытым ртом, подыскивая нужные выражения, а потом заметила пятно запеканки около нашего стола и переключилась на меня:

— Скворцов! Ты чего тут грязь развел?! После ужина сам все уберешь! И даже не думай возражать, врачу расскажу, что взрослым хамишь. Или родителям, чтобы тебя на место поставили. Твои-то не такие, наверное, как у этого, — она махнула рукой в сторону двери, видимо указывая на Макса, — примут меры.

— Это не я! — попытался оправдаться. Все, кто был в столовой, оторвались от ужина и уставились на меня.

— А кто? Крюков? Тогда удивляться и нечего. Этого дома не приучили. Четверо детей, он старший, а родители непутевые.

Последнее слово прозвучало в полнейшей тишине. Никто не стучал ложками и не прихлебывал чай, все превратились в слух. Санитарка подошла ко мне и выхватила тарелку.

— Хватит с тебя. Завтра вроде операция, есть много нельзя. Иди давай отсюда.

— А пол помыть?

— Иди, говорю.

Я шел по коридору и думал о Максе: «Если это правда, то как же ему тяжело. Как можно не приехать к ребенку, если у него травма, если у него серьезная операция, и вообще… просто так. Вот у Выдри и у меня хорошие семьи. А Максу, наверное, очень обидно видеть, как все друг друга любят, потому он и злится. А завтра мои приедут…»

Утром меня разбудили рано. Макс и Выдря спали. Медсестра вручила белую пижаму и отправила вместе с другими сонными бледными привидениями, которым, как и мне, предстояла операция, на седьмой этаж. Лифт, стальной и холодный, противно дребезжал, когда мы поднимались. Казалось, что в больнице враз отключили все отопление. Тонкая пижама, прикасаясь к телу, тепла не давала, наоборот, холодила. Поэтому вместе с лифтом стучали, скрипели и мои зубы.

— Ложитесь на каталки, — велела медсестра и вышла.

Мы улеглись и стали ждать. Разговаривать не хотелось, поэтому в палате стояла тишина. Всего нас было пять человек: три девочки и два мальчика, если считать вместе со мной. Я видел их раньше в коридорах отделения и в столовой, но не знал, кого и как зовут. А знакомиться не собирался.

Через какое-то время медсестра вернулась, поставила уколы и снова ушла. А мы лежали и рассматривали пятна на стенах, трещины на пластиковом подоконнике, лампочки и друг друга. Я свернулся комочком, подтянул ноги к груди и,