Пелена. Собачелла - Наталья Шицкая

ее разлюбят. И все вокруг перестанут друг друга любить. Мне представился лиловый шар. Вот он, большой, сверкающий, катится по нашей квартире и распространяет вирус злобы. Или, скорее, нелюбви. Родители уже заразились, скоро он и до нас доберется.

В коридоре послышались суетливые шаги. Топ-топ-топ в одну сторону, топ-топ-топ в другую. Потом голоса. Еще шаги. Их стало больше, будто человек пять одновременно бегали взад и вперед, дверьми хлопали. Ищут! Может, выйти, а то мама переживает?! Сейчас всю больницу поставит на уши. Только я к щеколде прикоснулся, чтобы открыть, как с обратной стороны кто-то ключами бренчать начал, сует их в замочную скважину, крутит, а дверь не поддается. Меня прям холодный пот прошиб. Нет, буду сидеть до конца. Сейчас все увидят, что я в туалет для врачей пробрался, еще и от них влетит, не только от мамы. Много-много минут прошло, а по коридору хождения так и не прекратились. У меня рука уже затекла, так крепко за ручку держался. И запахи эти… туалетные. Фу! Надышался на всю жизнь. Нужно выходить. Но как?!

Но тут меня осенило: «А чего я боюсь? Врачам можно сказать, что я сослепу перепутал таблички. А мама… Мама сама виновата. Я не просил их разводиться, не просил меня обманывать. Не просил! Если у меня нет больше семьи, значит, и воспитывать они меня больше не могут. Захочу — буду сидеть здесь. Захочу — выйду и не стану с ней разговаривать».

Так я и сделал! Как только голоса и топот переместились в другой конец коридора, отодвинул щеколду и быстро, не смотря по сторонам, прошел в палату. Макс и Выдря были на месте. При виде меня лица у обоих вытянулись. Я юркнул под одеяло и замер. Решимость как ветром сдуло, а по спине забегали мурашки, как от холода. Сейчас она придет! Сейчас она меня заметит! Сейчас…

— Он здесь! — прозвенел голос медсестры, и я услышал быстрое топ-топ-топ. Мама влетела в палату вихрем. Остановилась около моей кровати, замерла, а потом прислонилась к стене и закрыла лицо руками. Я старался не смотреть на нее, упорно наматывал на голову одеяло, но взгляд почему-то все время возвращался к маминой фигуре. Мне так хотелось обнять маму. Ну, пожалуйста, скажи, что это неправда, сядь рядом, чтобы я мог крепко-крепко прижаться к тебе и слушать, как в груди рождаются слова.

Но мама так посмотрела на меня… Увильнуть, закрыться я не успел. Она уже не плакала, но ее лицо… опухшее, с фиолетовыми кругами под глазами…

— Я рада, что ты нашелся, — сдавленно проговорила мама, подняла сумку и вышла из палаты.

А я остался. И ничего ей не сказал. Но и она тоже… ни-че-го. Наверное, она действительно меня разлюбила. Как папу!

— А чего ты от мамы сбежал? — спросил вдруг Выдря. — Обиделся на что-то?

Я молчал. Не поймет он. У него-то родители нормальные, не то что мои, не разводятся. Я видел, когда они приходили. Смеются, Выдрю своего обнимают, сладости ему суют. И друг с другом спокойно разговаривают. Как ему мои проблемы понять?!

— Ну и ладно, — ответил Сашка.

А Макс ничего не спросил. Посмотрел так… с жалостью, что ли… и спать лег. И мы с Выдрей тоже спать легли. Меньше всего мне хотелось объяснять им свой поступок. Уснуть я не мог долго. Ворочался, перекатывался с боку на бок, и сон потом приснился нехороший. Не помню какой, но проснулся я от собственного крика.

— А у меня сестра младшая скоро будет! — поделился на следующий день за завтраком Выдря. Сидим все вместе в столовой, а он тут на тебе — новость!

— Хочешь? — спросил Максим, засовывая в рот ложку с кашей.

— Угу, — ответил Выдря. Он уже успел откусить приличный кусок хлеба и поэтому ничего ответить больше не мог.

— И а бы ател! — пробулькал Максим, потом проглотил суп и сказал: — Только брата! Сестра — это бе… У меня их три. Неинтересно.

— Младшая еще ничего, наверное, — ответил я, — а вот старшая, как у меня…

Чтобы передать весь ужас своего положения, я глаза закатил. Мальчишки понимающе закивали. Мол, поддерживаем. Только Сережа из соседней палаты, которого сегодня почему-то посадили за наш столик, не кивал. Он чай допил, стакан пустой с шумом поставил и так решительно сказал:

— А я свою люблю. Сестра у меня самая лучшая.

Тут мне как-то неловко стало. Получается, что я Светку не люблю?! Ерунда. Очень даже люблю. Только сказать об этом стесняюсь. А Сережа — нет, смелый, даже завидно. Но вот я ляпнул уже, что старшая сестра — это о-го-го как плохо, как теперь выпутываться?!

— Ну… моя тоже ничего. Веселая и добрая, — промямлил я, а сам понимаю: неубедительно это звучит. И уши покраснели. Все-таки сестра у меня теперь самый близкий человек. После бабушки, конечно. Нехорошо о ней так говорить. Сегодня, открыв глаза, я твердо решил не думать о родителях, а попробовать заняться важными делами.

В больнице их хватает. Например, пока все истории Выдри и Макса переслушаешь и свои расскажешь… Язык устанет. И уши. А если еще в соседние палаты ходить, то вообще… Одно обидно, что медсестры этого не понимают, особенно наша «фиолетовая бабушка» — постовая сестра, с которой я познакомился в день приезда в больницу. Она ничего вроде, но ругается постоянно, стоит только прошмыгнуть рядом с Сережиной дверью или заглянуть к девчонкам. У них палата рядом с туалетом. Очень удобно, между прочим. Идешь по коридору вроде как по делам, а сам смотришь, что они там делают. Мы с Выдрей и Максом даже соревнования устраивали, кто больше раз в палату к девчонкам заглянет, тот и выиграет. У Макса два раза получилось, у Выдри и у меня — ни одного. Это потому, что мы вместе пошли. Нас «бабушка» застукала и обратно отправила. Да мы и не сильно расстроились, весь день страшилки рассказывали, потом Макс с Сашкой убежали «капаться», а я один в палате остался. И именно в этот момент мне Светка позвонила. До этого мама, папа и бабушка весь день названивали и сообщения писали. Я на беззвучный поставил, чтобы слышно не было. А тут Светка… Ну я и взял трубку.

— Привет, братишка, — говорит.

Я говорю:

— Ага. Привет.

— Как твои глаза? Видят?

Я кивнул. Светка, наверное, это как-то через трубку поняла, потому что продолжила:

— А мои лучше бы всего этого не видели…

Она помолчала, вздохнула.

— Дань, ты же знаешь все, да?

— Угу.

Светка зашмыгала носом, вот-вот разревется.

— Хорошо, что ты