В Стране Дремучих Трав - Владимир Григорьевич Брагин

— Недалеко мы ушли от опытов древних! Даже не додумались до того, что вода может сама подниматься вверх.

— Сама подниматься вверх? — переспросил я.

Думчев снисходительно усмехнулся:

— Вы же знаете, что в любом растении вода, поступающая из почвы, поднимается вверх. Это не только потому, что растение втягивает в себя воду по стеблю. Вода от корней идет сама по стеблю. Чего проще! Я взял стебель растения. Он, конечно, состоит из системы тончайших полых трубочек-волосков. Я установил этот стебель в пруду, вырытом у моего дома. Конец стебля достигает окна второго этажа. Вода поднимается вверх и останавливается.

— Понимаю, Сергей Сергеевич, вода поднимается вверх по законам капиллярности.

— Да, да, законы природы! — сказал Думчев. — Наблюдайте природу — и не станете вы тратить столько сил, труда и беспокойства, чтобы гнать воду в верхние этажи.

Тут Думчев просто оговорился. Он перепутал в эту минуту все масштабы: и рост нормального человека, и потребность в воде.

Мне надо было тут же возразить Думчеву, что вода в капиллярах, конечно, может подниматься вверх лишь на ничтожную высоту. Капиллярной воды не хватит человеку даже на одну ложечку чаю.

Но я не сказал об этом Думчеву. Ни единым словом не упомянул о том, что за долгие годы жизни в Стране Дремучих Трав у него вполне естественно выработались иные представления о расстояниях и объемах — совсем не те представления, что у всех людей. И не следует ему с такой категоричностью переносить свои понятия на тот мир, в котором живут люди.

Рассказав о своем водопроводе, Думчев перешел к тому, как освещается его дом. Это свет без огня, без горения. Источники этого света в изобилии имелись в Стране Дремучих Трав: светящиеся насекомые, бактерии, гнилушки.

Здесь, в Стране Дремучих Трав, не веришь даже тому, что сам видишь. Все кругом так удивительно, что кажется недостоверным. В самом деле, какой дом у Думчева? Я себе даже и представить не могу. Но слова Думчева о необычном освещении были убедительны. Ведь я уже побывал в одном из его домов. Эти размышления вызвали в памяти другую картину. Я увидел себя в нашем театре. Мы слушаем доклад о новых источниках света, о применении их при оформлении спектакля.

Помню, как докладчик сказал, что светляки навели ученых на мысль использовать «холодный свет». Подсчитано, что у лампочки накаливания только три процента энергии расходуется на излучение света, а остальное уходит в воздух в виде тепла. А у светляков коэффициент полезного действия достигает девяноста процентов!

Помню, как об этом писалось в одной газете:

«Если половину ламп накаливания страны заменить новыми источниками света, то можно получить грандиозную экономию электроэнергии».

Мы ускорили шаги. Лес трав стал редеть. То там, то здесь были видны просеки, аллеи и поляны, усаженные кустами, — плод труда и заботы человека. Мы, по-видимому, приближались к летнему дому Думчева.

— Что это? — вырвалось у меня.

Из-за зелени кустов и редких деревьев блеснуло, загорелось, заиграло невиданными цветами, красками и узорами гигантское панно.

Великое открытие или великое заблуждение?

— Удивились? — спросил Думчев.

— Нет, нет! — отвечал я. — Тут не то слово. Это не удивление. Я очарован необычайным зрелищем!

— Только забор. Просто забор моего дома…

Действительно, было чем залюбоваться: ярко-желтые краски, словно корки спелого лимона, переплетались здесь с огненными, неблекнущими расцветками осенних листьев и с холодным сизо-голубым цветом, каким бывает суровое северное небо. А ярко-белые пятнышки, черные кольца, фиолетовые полосы были разбросаны в самых причудливых сочетаниях.

Солнце играло и освещало этот гигантский своеобразный театральный занавес — «забор», как пренебрежительно назвал его Думчев.

Мы подошли поближе.

Из земли торчали косые балки. Они были усеяны твердыми, острыми, колючими шипами.

— Ноги кузнечиков — подходящий частокол для моего замка, — пояснил Думчев. — А между ними я протянул крылья бабочек. Вот эти ярко-желтые, как лимон, — крылья бабочки-крушинницы; ярко-белая буква «С» — это изнанка крыльев апрельской бабочки; череп и две кости — рисунок спинки бабочки сфинкс антропос.

Цвета гармонически сливались и закрывали частокол.

Мы подошли к воротам.

Я смотрел и не мог насмотреться: створки ворот были точно из металла, блестели хорошо начищенной бронзой. Казалось, неведомый мастер представил мне на заборе и воротах самую удивительную гамму цветов — от красного до фиолетового. Какая насыщенность цветом, какой блеск, какое богатство оттенков! Меня особенно поразили золотисто-зеленые оттенки нижней части забора.

И я воскликнул:

— Никогда не видел таких красок!

Из-за зелени кустов и редких деревьев блеснуло, загорелось, заиграло невиданными цветами, красками и узорами гигантское панно.

— Ворота сделаны из крыльев медного жука. Но не в этом дело! Здесь люди с великой пользой для себя могут кое-что извлечь.

Что можно было ответить на это Думчеву?

Он спросил:

— Что вы видите здесь?

— Краски необычайной силы и яркости…

— Мой гость смотрел, видел и… ничего не увидел, — сказал Думчев, глядя на красивые узоры своего забора.

Я ждал приглашения войти во двор, но Думчев не торопился:

— Вспоминаю! Скучным и однообразным был цвет домов в городах. Как унылы и грустны дома осенью, когда идет мелкий дождик. Даже неожиданный свет солнца, прорвавшийся сквозь тучи, делал их еще печальнее. Какого же цвета теперь дома в городах? Не смывает ли дождь краску с ваших домов? Не выгорает ли краска на солнце?

— Ремонт, новая окраска — и здание опять точно заново отстроено, — растерянно отвечал я.

— Краски, бочки красок! Маляры с ведрами красок, архитекторы, бесконечный труд… Смешивать и смешивать краски, чтобы получить в конце концов блеклую, быстро угасающую, скучную окраску.

— Ну да! А как же?

Он продолжал:

— Пусть у людей зацветут и засверкают дома, улицы и города всеми цветами радуги. Вот так, как играют на солнце красками и переливаются прихотливыми оттенками крылья бабочек!

— Это невозможно!

— Нет, возможно! Мои цвета и краски совсем не те, к которым вы привыкли. Поймите же меня: тут совсем другое. Это не краски из бадьи маляра, здесь не химия и не пигменты! Это краски вечные, немеркнущие, звонкие, такие, над которыми не властно время. Эти краски никогда не выцветают. Всмотритесь! Ведь эти крылышки прозрачны!

Я всматривался, приглядывался, но все еще не понимал Думчева.

Он выжидательно глядел на меня и почему-то был не