В Стране Дремучих Трав - Владимир Григорьевич Брагин

Время шло. Думчев все не возвращался.

Почти машинально я следил за другим существом с маской. Вот оно подплыло к кочке. На миг замерло. Но что это? Водевиль с переодеваниями? На спине у этого уродливого чудовища лопнула кожа. Образовалась трещина. Кожа расползалась. Из трещины вылезло совсем другое существо: огромные глаза, длинное изящное брюшко и тонкие смятые крылышки. Что же будет дальше?

Утреннее солнце уже грело, даже чуть-чуть припекало. И в розовых лучах наливались жизнью и постепенно расправлялись молодые трепетные крылышки стрекозы, начинали отсвечивать изумрудом зелени. Стрекоза только что, при мне, появилась. Пройдет еще немного времени — окрепнут ее крылышки. И взлетит стрекоза легко и грациозно, высоко-высоко.

Конечно, если я не исследую Страну Дремучих Трав и если не сообщу людям о поисках, находках и открытиях Думчева, а буду только созерцать, размышлять, вспоминать, то вся моя жизнь скоро станет на самом деле не настоящей жизнью, а только карикатурой на жизнь всякого настоящего человека на земле. Как плохо, дурно и неряшливо я обращался когда-то со своим временем. Как много дней у меня когда-то уходило зря, по пустякам!.. Вот бы написать и сделать фильм о приключениях двух людей в Стране Трав!

Странный шорох привлек мое внимание. Мимо, перебираясь через сломанные деревья-травы, проползла гусеница. Теперь я уже кое-как научился узнавать некоторых животных. А ведь совсем недавно я такую же гусеницу принял за… удава. Но теперь меня озадачило только то, что у «удава» две головы. Одна голова глядела вперед, а другая приросла к хвосту и осматривала пройденный путь. Я сразу догадался, что это одно из подопытных животных Думчева. Вспомнил его «поляну хирургии» и пошел за «удавом». Вдруг он исчез, словно сквозь землю провалился. И тут я увидел между деревьями, у их корней, полуприподнятую над большим круглым отверстием каменную плиту. Я увидел, что мелкие камешки и песчинки, из которых она изготовлена, добротно и надежно сцементированы друг с другом. Еще больше я удивился, заметив, что вокруг плиты закинута петля. Потянул и вытащил из шахты… веревочную лестницу. Работа Думчева?! «В этой стране, где гусеницы плетут сверхкрепкие нитки и веревки, не надо удивляться, если человек сплетет веревочную лестницу», — сказал я себе. Спустил веревочную лестницу и полез в шахту. Чем ниже я спускался, тем светлее и светлее становилось. Вот уж и дно шахты. Я пошел по широкому коридору. Он был освещен совсем так, как и дом Думчева, где я нашел его листы с записями. По-видимому, заботливая рука хозяина в разных местах подземелья расположила гнилушки и светящихся насекомых. Свет был не яркий, но все же я различил: по обеим сторонам коридора тянутся кладовые, камеры, чуланы. Вместо дверей — шелковые шторы.

Подъемы, спуски, неожиданные повороты, круглые валы — и всюду мягкий, ровный, неяркий свет. Воздух помещения был пропитан пахучими и едкими веществами.

Теперь, когда пишу эти строки, я узнал из книг и у энтомологов, как многообразен химический состав выделений насекомых. Давно известно, что креозот найден у уховерток, эфир салициловой кислоты — в железах усача; у одних гусениц — соляная кислота, у других — муравьиная кислота. Известно, что, когда насекомому приходит пора выйти из кокона, оно выделяет едкое кали — сильную щелочь — и прожигает ею отверстия в коконе для выхода. Узнал я, что одни насекомые выделяют масляную кислоту, другие — щавелевую, а у некоторых обнаружен свободный йод, кислородные соединения азота и этилхинон.

Все это впоследствии я узнал из книг и у специалистов. Узнал и то, что еще не назван и не исследован химический состав выделений пахучих желез многих видов насекомых.

Но тогда, в подвалах, я хотя и чувствовал множество разных запахов, но различил только йод и эфир.

Из одной камеры торчал конец какого-то бревна. Я стал его обходить. Посмотрел — ахнул. Опять знакомый шестигранник с золотистыми полосами-буквами на красном фоне. Мой карандаш! Бревно было перевязано веревками. Зачем и для чего Думчев притащил сюда мой карандаш «ЗМ»?

Я пошел быстрее. Коридор стал расширяться. В конце его я увидел широкую пологую лестницу. Стал подниматься по ней вверх и очутился в помещении, которое показалось мне очень знакомым. Да, я уже был здесь! В одной из этих комнат под старым пнем я нашел листы с записями Думчева.

Так вот в чем дело! Из своего дома Думчев сделал подземный ход к речке Запоздалых Попреков!

Пройдя из первой комнаты в другую, я увидел: спиной ко мне сидел Думчев. Он писал.

Холодный бледно-голубой свет падал на листы бумаги и руку Думчева. Вот он прекратил писать. Я хотел его окликнуть, но он устало положил голову на руки. О чем он думал? Не о своем ли фанерном маленьком домике, о котором я ему напомнил, — домике, где он ставил смелые, дерзкие опыты? Не возник ли перед ним снова яркий, пестрый южный ярмарочный день, а он, молодой, дерзкий и смелый, поднимается на вышку, чтобы взлететь на своем летательном снаряде над толпой?..

Вот он встал, взял гнилушку и начал спускаться в подвалы.

Я молча последовал за ним.

Воздух ушедших минут

Я не решался отвлечь Думчева от серьезных размышлений и молча шел вслед за ним. Получилось так, будто я слежу за Думчевым. Конечно, это было нехорошо.

Устало и медленно он спускался со ступеньки на ступеньку в свой гигантский подвал.

Он подходил то к одной, то к другой камере в подвале, отдергивал шелковые шторы. При мягком свете бактерий я увидел в чуланах и камерах разноцветные шелковые мешки, туго завязанные веревками.

По-видимому, каждый из мешков был наполнен каким-то газом: вот-вот мешок взлетит под потолок; но его придерживали веревки, привязанные к вбитым в землю колышкам. Казалось бы, ничего страшного или удивительного во всей этой обстановке не было: обыкновенные коконы-мешки гусениц, наполненные каким-то газообразным веществом. Но этот подземный лабиринт, камеры, освещенные светом живых существ — бактерий, и человек, по-хозяйски сосредоточенно осматривающий мешки с неизвестными газами, — все привело меня в волнение.

Вот он присел на несколько сложенных пустых мешков, посмотрел в глубь коридора, затем окинул долгим, спокойным взглядом входы в камеры, кладовые, чуланы, из которых лился свет, и заговорил:

— Нет, я не безумец, не чудак! И называю газ, распирающий эти мешки, «воздухом ушедших минут»! Тысячи и тысячи лет человечество мечтало, чтобы мгновение, которому скажешь «остановись», послушалось его. Но мечта оставалась мечтой: уходили в небытие тысячелетия, бежали деловито вслед