Морок Анивы - Евгений Всеволодович Рудашевский

Соня достаточно изучила Пашины чертежи, чтобы в точности понять, где находится. Обшитая вагонкой дверь в «Хранилище № 1» открывалась за проходом у платяного шкафа, и Соня захотела как бы невзначай к ней прогуляться, однако запретила себе выдавать свою заинтересованность фондохранилищем до тех пор, пока не узнает, совершил ли Паша задуманное преступление. Судя по тому, как спокойно Нина Константиновна отреагировала на его имя, в действительности Паша ничего страшного не сделал. По крайней мере, возмущаться и вызывать полицию главный хранитель не стала.

– Да, был такой, – кивнула она. – А что случилось?

– Это мой молодой человек. Мы с Пашей уже… много лет вместе.

– Я за вас рада. И что?

– Нет, вы не понимаете. То есть… Я хочу спросить, над чем он работал. Паша столько всего говорил, а тему не упоминал, и… Четыре года! Мы вместе четыре года.

– Послушайте. – Нина Константиновна бросила на охранника укоризненный взгляд. – Я всё ещё не понимаю, зачем вы меня позвали.

– Я хочу спросить, над чем Паша работал.

– Ну, если вы четыре года вместе, почему бы не спросить об этом самого́ Пашу?

– Я не знаю, где он.

Нина Константиновна развела руками, показывая, что помочь бессильна.

– Мне бы только название темы.

– Нет, моя милая, тему чужого исследования я не назову.

– Паша мне не чужой.

– И всё же. У вас ещё вопросы?

– А я могу как-то оформиться?

– Оформиться?

– Чтобы поработать с материалами Паши.

Нина Константиновна, вздохнув, объяснила, что для работы с экспонатами из фондохранилища нужно отправить запрос на имя директора и ждать официального ответа.

– Долго? – спросила Соня.

– Что долго?

– Ждать ответа.

– До десяти дней. Обычно быстрее. Два-три дня. Если директор одобрит, мы с вами свяжемся и договоримся, когда вы к нам придёте.

– А Паша?

– Не могу ничего сказать.

– Вы его давно видели?

– И этого сказать не могу.

Соня вышла на улицу. Потерянная, встала у металлической двери. Простояла не меньше получаса, и к ней вышел охранник:

– Вам что-то ещё?

– Нет-нет, спасибо. Простите.

Соня выбралась на Коммунистический проспект и слилась с прохожими. Завидев мигающий светофор, поспешила к зебре, словно у неё была цель, простая житейская цель, делающая человека полнокровным, и со стороны наверняка казалась именно такой – житейски полнокровной, реальной. Никто бы не догадался, что она идёт наугад, подгоняемая единственным желанием избавиться от удушающей тревоги, и в этой гонке без правил, финиша и малейшего шанса на победу Соня неожиданно прониклась к Южно-Сахалинску симпатией. Глядя на деревца в квадратах стриженой травы и узорчатую плитку тротуаров, почувствовала, что город изо всех сил вытягивает себя из им же порождённой серости, но, слишком грузный, вытягивает безрезультатно.

Даже на центральных улицах во всём красивом и жизнерадостном угадывалась какая-то натуга. Пока рабочие ремонтировали одно здание, где-нибудь неподалёку успевало обветшать другое, и они торопились к нему, а следом куда-нибудь ещё, а потом неизменно возвращались сюда, ведь только что отремонтированное вновь ветшало. Глядя на новостройки, Соня не могла отделаться от мысли, что их изначально возводят ветхими, требующими ремонта. Едва раскатанный асфальт мгновенно истирался, проваливался. Едва уложенная плитка горбилась и шла волнами. Рабочие кочевали по улицам. Латали, укрепляли, перестилали. Казалось, пропусти они одну смену, и весь город опрокинется в такую глубину серости, откуда уже не выбраться. Это предчувствие бесконечно отсроченного и всё же неизбежного падения было нестерпимо созвучно тому, что сейчас испытывала Соня, будто Южно-Сахалинск не существовал сам по себе, а лишь воплощал её переживания и страхи.

Пропал тойтерьер.

 В районе Владимировки. «Спутник», бывший боулинг-центр.

Окрас тёмно-рыжий, с длинными лапками и хвостом, похож на оленёнка. Кличка Барон. Возможно, вывезли в другой город.

Нашедшим вознаграждение пятьдесят тысяч.

– Похож на оленёнка…

Соня зачем-то несколько раз прочитала это расклеенное по городу объявление. Потом увидела красно-белую мачту телевышки и догадалась, что ходит кругами. Вроде бы пошла наугад, а от музея не отдалилась. В следующее мгновение перенеслась к надземному переходу через проспект Мира. Взглянула на пробитую кабинку лифта, подумала, до чего нелепо на ржавом каркасе содранной кровли смотрится новенькая электрическая гирлянда, и очутилась у витрин с чучелами животных. Разжав кулак, увидела смятый билет. Поняла, что забрела прямиком в краеведческий музей. Откуда-то узнала, что витрины в зале растительного и животного мира спроектировал японец, по проекту которого построен весь музей. Наверное, прочитала на табличке. Или услышала в разговоре двух стоявших неподалёку мужчин.

Один был темнобородый, вальяжный и говорил, что выставленная здесь огромная черепаха к берегам Сахалина прибилась случайно и к местной фауне не относится, как не относятся к ней волки – на остров они перебрались по ошибке с материка. Второй мужчина, рыжебородый, в очках с тонкой оправой, ссутулившись, старательно записывал что-то в блокнот. Неожиданно оторвался от записей и посмотрел на Соню, словно давно за ней наблюдал и только ждал, когда она, вынырнув из отрешения, очнётся. Соня поторопилась выйти из зала.

Неприкаянная, металась по музею. Всматривалась в прореза́вшие пол окошки из зеленоватых стеклоблоков. Спускалась на цокольный этаж к скелету утконосого динозавра, возвращалась на первый этаж к ткацкому станку айнов, на втором этаже разглядывала уже знакомые фотографии каторжных времён. Пробежав весь в общем-то небольшой музей, вновь спустилась бы к динозавру, но замерла у скромной витрины, посвящённой периоду губернаторства Карафу́то. Увидела фотографию маяка. Круглая тридцатиметровая башня с овальной пристройкой своей симметричностью облагораживала и в то же время разрушала хаотичный вид скалы, со всех сторон окружённой морем. Соне не потребовалось читать табличку. Волны отчаяния гнали её по этажам музея лишь для того, чтобы выбросить к маяку «Нака-Сиретоко-мисаки», теперь названному «Анивой», и Соня почувствовала на щеках слёзы.

Недавняя усталость сменилась возбуждением. Захотелось прыгать, махать руками, но одеревеневшее тело не подчинялось. Сквозь губы просачивался едва различимый стон. Возбуждение постепенно переродилось в глубинный страх, для которого вроде бы не было причин. Если бы приступ настиг Соню раньше, в зале растительного мира, она бы заставила себя поверить, что волки, сбросив вековое оцепенение, спускаются на пол и скалятся, готовятся её разодрать, – привязала бы страх к понятной причине, а значит, сделала бы преодолимым, однако ни волка, ни медведя, ни утконосого динозавра поблизости не нашлось, и Соня сконцентрировалась на фотографии «Анивы». Представила, как Паша штурмует растрескавшиеся стены маяка, проникает в его заброшенные помещения и, одержимый загадками Давлетшина-старшего, готовится повторить участь погибших в семьдесят первом году советских маячников. Но что вообще можно найти на