Зелёный - Ася Кравченко

Он украдкой смотрел на Дюшу. Дюша качал головой в такт, шевелил губами, напевая что-то, и что-то выделывал ногой. Плечи дёргались каждый раз, когда Марик сбивался с ритма.

Марик некоторое время представлял, что он едет на лошади.

Цок-и-дзынь!

Лошадь шла рысью, но иногда припадала на левую ногу.

Марику быстро стало скучно.

Цок-и-дзынь!

– Кажется, у меня получается! Покажи ещё какой-нибудь ритм.

– Смени лошадь.

– На кого?

– На пони.

Наверное, Дюша пошутил. Но Марик успел представить пони. Пони семенил, и его цок-и-цок звучали гораздо быстрее и острее лошади. Копыта стучали по камням.

Цок-и-цок!

– Ты всё понял. Я ушёл.

Дюша сдёрнул с вешалки плащ.

– Пойду куплю салат для Галадриель. – Дюша кивнул в сторону улиток. – Кажется, она – женщина.

Галадриель пристально смотрела на Дюшу.

– Она позволяет мне себя гладить.

– А вторая?

– Ещё не знаю. Пока, Галадриель.

Дверь закрылась. Галадриель пристально смотрела на Марика.

Марик снова опустил палочки. И они снова подскочили.

Цок-и-дзынь.

Пока всё это было не то. Совсем не то, что внутри.

С детства Марик всё время звучал. Он разговаривал, пел, бормотал, подпевал проезжающим машинам.

– Ты можешь помолчать? – раздражался папа.

Марик начинал говорить тише.

– У меня голова болит! – жаловалась мама. – Замолчи, пожалуйста.

Однажды Марик замолчал. То есть стал звучать про себя. Его нескончаемую песню, переходящую в монолог, теперь никто не прерывал, и он пел, и мычал, и попадал в ритм.

И внутри было хорошо. Он был на редкость музыкальным. Он искрил, был остроумным. Но внутри.

Теперь надо было зазвучать снова. И любой звук казался неправильным.

Марик постукивал и слушал.

Сквозь цок-и-дзынь начала проступать музыка.

Пока непонятно какая. Зато своя. Идущая откуда-то из живота.

В ней не хватало внятной мелодии. Но она подталкивала тело двигаться.

– У меня есть уже два ритма, – сказал Марик Галадриель. – Лошади и пони. А что, если я поеду… на жирафе?

Марик представил себя на жирафе. Скорее всего, с жирафа он будет сползать.

Вжих – та-дам – вжих – та-дам.

Жираф был покатым, гладким и резвым.

У меня уже зоопарк. Нет. Ползоопарка.

И я еду по этому ползоопарку. Разглядываю, что вокруг.

Нет. Я сам в этом зоопарке. Я немножко жираф. Я торчу из-за кустов, хоть и стараюсь спрятаться.

Вдруг она появилась. Самая первая. Мелодия. Своя.

они говорят что мы лишь мираж

нас можно проехать и тут же забыть

и пусть не вписались мы в их антураж

я есть

мы есть

и мы будем быть!

Та-да, та-та-дам, та-та-дам, та-та – вжих!

Сквозь барабаны Марик услышал ещё какой-то звук. Резкий, железный. Будто кто-то стучал по батарее. Палочки взлетели и не опустились. Марик замолчал, а батарея продолжала сердито звучать.

Марик повторил ещё раз жирафье «вжих – та-та-дам».

Батарея вновь настойчиво запротестовала.

Кому-то явно не нравилась жирафья музыка.

Кажется, пора было заканчивать репетицию. Обидно. Только начало что-то звучать по-человечески.

Марик повернулся и оказался прямо перед зеркалом.

В зеркале сидело что-то чудовищное и лупило со всей дури по барабанам.

В таком виде на барабане было играть невозможно.

Со сцены ещё ничего. Со сцены не очень видно, тем более ударники сидят где-то сзади. Но после концерта?

Марик представил, как после выступления подходит журналист какой-нибудь для начала местной газеты и начинает задавать вопросы.

Например, вопрос о скрытых смыслах в композиции «Алле!»

Хорошее название, кстати, для композиции. «Алле!»

Марик делает шаг вперёд, журналист поворачивается к нему и спрашивает:

– А вы кто?

– Я ударник. Я там сзади сидел.

– А, хорошо, – кивает журналист. – Могу я поговорить со взрослыми? – И ищет глазами, к кому бы обратиться.

Играть на барабане мало. Пора становиться взрослым.

Марик встретился глазами с Галадриель. Улитка смотрела на Марика снисходительно.

Марик решительно распахнул Дюшин шкаф, переждал, пока оттуда всё высыплется, и выхватил клетчатый пиджак с заплатами на локтях.

Дюшин колоритный пиджак оказался сильно велик, почти до колен. Это было эффектно.

Но из пиджака торчала голова. Голова всё портила.

Марик взъерошил волосы. Галадриель отвернулась.

Может, взять псевдоним? Имя ещё ничего. Хотя в музыке уже столько Марков!

Вдруг его будут путать с каким-нибудь Марком Бернесом? Или Марком Аврелием…

Как так люди устраиваются, что у них такие имя и фамилия?

Пора было что-то менять.

Глава 6. Стать необыкновенным

Первое, что Марик решил поменять, – голову. Или хотя бы причёску.

Салон был как раз по дороге домой.

Огромные окна вопросительно смотрели на Марика. Внутри виднелись фотографии самоуверенных мужчин и томных женщин.

Марик подошёл к двери и толкнул. Дверь не поддалась.

«Не судьба», – выдохнул Марик и с облегчением поплёлся в сторону дома.

Но дверь за спиной внезапно открылась.

Тщательно прилизанная женщина с завитком на виске победно посмотрела по сторонам и понесла причёску в новую жизнь.

«Дверь открывается наружу», – понял Марик и, преодолевая тошноту, тоже двинулся за новой жизнью.

– Как тебя постричь? – Рафаэлло был улыбчив. Чёрные рубашка и кожаные штаны подчёркивали его худобу. От него пахло уверенностью и дорогим одеколоном.

Марик показал фотографию в телефоне. Выбритые виски и зелёная чёлка модели явно требовали, чтобы с ними считались.

– Ты уверен? – По лицу Рафаэлло пробежала тень.

Марик поспешно кивнул.

– Я – ударник в группе.

Чёрные штаны Рафаэлло недоверчиво скрипнули.

– Тогда нам придётся сначала осветлить волосы.

Они долго выбирали цвет. Марик решил, что он тоже должен быть зелёным. Зелёный – цвет свободы, надежды. Когда ты зелёный, тебе можно всё.

Но оказалось, что зелёный бывает разный. Рафаэлло развернул огромную книжку-раскладушку. В книжке болтались зелёные хвостики, и их даже можно было потрогать: травяные, болотные, изумрудные, нефритовые, ментоловые, фисташковые, малахитовые и цвета хвои.

Марик потянулся, чтобы потрогать, но вовремя заметил свои обкусанные ногти и отдёрнул руку.

Остановились на изумрудном.

– Ты уверен? – снова переспросил Рафаэлло, поднял бровь и улыбнулся ослепительно-белыми зубами.

Марик кивнул, и Рафаэлло укрыл его чёрной накидкой.

Рафаэлло скользил, поскрипывая штанами, вокруг.

Марик быстро стал похож на дикобраза: пряди на его голове были завёрнуты в фольгу и торчали в разные стороны. Фольга издавала жестяной звук и пускала зайчики. Рафаэлло заглядывал Марику в глаза и посверкивал зубами. Марик натянуто улыбался в ответ и старался не шевелиться.

Потом Марика долго отмывали, расчёсывали, стригли и щекотно жужжали электрической машинкой по затылку и возле ушей.

Наконец Рафаэлло снял чёрную накидку и театральным жестом поднёс зеркало.

Марик выпрямился, выдохнул и посмотрел.

В зеркале был