Ожидание лета - Владимир Дмитриевич Ляленков

— Марка, марка.

Пробираемся дальше. Возле Управы снуют полицаи. Провели куда-то двух наших людей. Они в обмотках, значит пленные. Из-за сараев, где прежде продавали мясо, выползает машина с крытым кузовом, к ней прикреплена пушка, измазанная белой краской. Ствол длинный. В кузове солдаты. Еще машина, еще. Они заполняют улицу. Солдаты выпрыгивают из кузовов, спешат к базару. Хватают у женщин банки с молоком. Крики. Двое приезжих солдат гонятся за тем, который продавал сигареты. На углу догоняют, бьют его молча. Он вырывается, исчезает в калитке двора. Спешим дальше. На Ленинской машины, на Гражданской тоже. У солдат головы обмотаны тряпками, видны одни глаза. По всем улицам машины сползаются к мосту. Здесь затор. На берегу кучка офицеров, они что-то кричат друг другу.

— Думали, мост цел! — шепчет Лягва. Он почернел от холода. Зубы у него стучат.

— Чего ж по льду не едут?

— Они не понимают этого! Сейчас бы самолет сюда!

— Да, если б он прилетел…

Одна машина с пушкой и солдатами медленно спускается на лед. Впереди нее идет офицер. Заметит ли прорубь? Заметил. Обходит, машина объезжает ее. Лед трещит. Но он толстый и не проломится. А вдруг? Нет, не проломился. Машина выезжает на другой берег. Шагавший впереди нее офицер стреляет в воздух из пистолета. Остальные машины ползут через речку.

Тихо. Канонада не доносится. Мороз разгоняет нас по домам.

Всю ночь и весь следующий день через город движутся войска. Летает туда-сюда немецкий самолет-разведчик. Зачем он летает?

Потом снова наступает тишина. Через двор от нас на сгоревший дом ветер намел огромный сугроб. Ребята устроили горку. Дотемна катаемся с нее. Когда мчится по улице Идидома, притаимся за горкой. Он проскачет, снова катаемся. По ночам стал слышаться из-за горизонта гул далекой канонады. Фронт приближается. Порой уханья раздельные, но вот они сливаются и напоминают крутые раскаты грома. За тюрьмой, за городом солдаты построили укрепления. Об этом знаем по слухам. Людей оттуда выселили и близко не подпускают. Яша Жареные Гвозди куда-то исчез из города. Полицаи ходят с винтовками, некоторые с автоматами. На ремнях мадьярские гранаты в сумочках.

Наши, конечно, нападут на город ночью. И каждую ночь ждем. Подолгу не могу уснуть с вечера. Потихоньку выхожу на веранду, всматриваюсь в морозную темноту. Прислушиваюсь. Вдруг приползут разведчики. Нужно будет рассказать им, какая сторона города укреплена. Если бы сейчас лето, мы бы все основательно разведали. А на снегу человека сразу увидят. Да и замерзнуть можно. А летом сами бы пробрались к нашим. Очень просто. Немцы укрепились за тюрьмой, значит, наши подойдут со стороны Голубкова…

В этот день я встал рано. Мама и Дина спят. Выхожу на веранду, облокачиваюсь на подоконник. На огородах снег бугристый. На лугу перед рекой он такой же. А на реке гладкий и чистый. Тихо. Роща и лес совершенно белые. Хочется есть, а еды у нас уже нет. Две недели прошло, как Илья Афанасьевич приезжал. За город теперь никто не ходит. Надо бы у Витьки попросить хлеба. Он даст…

Что это там? По льду реки перекатываются какие-то бугорки. Но ветра же нет. Я моргаю. Показалось? Вытягиваю шею: через огороды к домам бегут маленькие фигурки в белых халатах. Да, это люди. В соседнем дворе стучит пулемет, два немецких солдата лежат за погребом. Стреляют. Подбегают еще двое, падают, строчат из автоматов. «Ш-ша-а» — шелестит в воздухе. Это мина. Прыгаю в коридор, в угол. Над головой грохочет. Осколки секут по двери. Мины и снаряды не попадают дважды в одно место. Мина была маленькая, разворотила крышу, с потолка повисла доска. За домом взрывы. Стреляют только немцы, только они. «Ура» не слышно. Скатываюсь вниз. Вдоль улиц бегут люди в халатах, они какие-то маленькие, лица их темные.

Наши! Наши! Почему ж не кричат? Я заметался на месте, не зная, что делать. Во двор влетает боец, чуть не сбивает меня.

— Дядя, там! Дядя, там, — кричу я, указывая на погреб, где пулемет.

Боец проносится мимо. Грохочут взрывы.

«Зюк, зюк» — свистят пули, от стен летят осколки. Падаю. Ничего не понимаю. Бойцов не видно. В городе поднялась стрельба. «Вох, вох!» — доносятся взрывы. И застучали, застучали где-то за домом пулеметы. Мелко и слабо трещат автоматы. Бегу в дом сказать, что видел бойцов. Мама и Дина сидят на полу в углу.

— Мам, наши! Я их видел!

Она молча хватает меня за руку, притягивает к себе и не отпускает, покуда не утихает стрельба.

Где-то еще раз сильно ухнуло. Длинно-длинно стучит пулемет. Хлопнуло несколько выстрелов. Тихо. Ни единого звука не доносится с улицы. Выхожу во двор, крадусь за ворота. Через сугроб с той стороны улицы перелезают бойцы. Вдоль улицы идут бойцы. Один снимает халат, машет им зачем-то. Я прижался к тополю спиной, смотрю на них во все глаза. Хочу бежать к ним, ноги приросли к земле. Я не могу двинуться с места.

— Где живешь, пацан?

Лицо у бойца красное, носатое. Синие глаза внимательно смотрят на меня. Но что со мной! Шея моя влезла в плечи. Рта не могу раскрыть.

— Что с тобой? Ты ранен? — Боец наклоняется.

Хватаю его за полу халата, тащу во двор. И тут прорывается:

— К нам! Дядя, к нам! — кричу я. — Там мама и сестра. Идемте к нам!

— Погодите, погоди, — говорит боец. — Салават! — кричит он. — Мы в этом доме! Политрук, иди сюда!

Я не отпускаю его, тяну, и вот уж мама обнимает его, плачет, и я плачу, мне страшно стыдно за слезы. Убегаю в чулан и стою там, в темноте тру глаза. В коридоре топочут ноги. Бойцы что-то несут, бросают. Смех, крики, говор…

3

Город отбили части башкирской дивизии. Боец, которого я привел в дом, оказался лейтенантом. Он, политрук и два маленьких бойца-башкира у нас переночевали. Они притащили баранью тушу, ящик сливочного масла, какие-то бутылки, мешок колбас, консервов. На кухне все было заставлено провизией. Бойцы проворно возились у плиты, как-то по-особенному жарили баранину. Мама помогала им.

На огородах то и дело стучали пулеметы. Трассирующие пули летели через реку. И оттуда несколько раз ответили очередями. Сунутся ли немцы утром или нет? — вот что волновало лейтенанта и политрука.

— Скорей всего, что не сунутся, — сказал лейтенант, — на берегу укрепиться негде. Да и легко уж отдали этот городишко. Короча, Белгород — там будет жарко.

— Ладно, посмотрим, — сказал политрук.

— А хорошо вышло! — продолжал лейтенант, потягиваясь и улыбаясь. — Потерь почти