Ожидание лета - Владимир Дмитриевич Ляленков

— Вторые сутки лежишь, — ответил Христофоров.

И я отвернулся к стене, закрыл глаза. Теперь-то уж мама все знает! Сходила к Витьке, ей рассказали. О-о! Что я наделал! Ну почему мы не пошли сразу к гребле стрелять, а свернули к ребятам! Я гадкий, гадкий! Лучше б умереть. Я умру здесь, тогда некому будет мучить маму.

Изничтожив себя мысленно, приняв решение умереть, я немного успокоился.

— А мама приходила сюда? — прошептал я.

Христофоров хохотнул.

— Ишь ты, маму вспомнил! Попал сюда — маму не вспоминай!

— Приходила?

— Нет, не приходила, — сказал он.

В это время дверь скрипнула, появилась сестра в белом халате.

— Заговорил уже, Галенька, — сказал ей Христофоров.

И я увидел яркие губы, темные брови, длинные ресницы.

— Ну как? — сказала сестра.

— Ничего, — сказал я.

— Где болит?

— Нигде.

— И чудесно.

Она вышла, что-то сказала в коридоре. Я услышал знакомые шаги. Глаз мой закрылся. Сердце дернулось, остановилось. Опять вздрогнуло и отчаянно заколотилось. Мама присела рядом. Я так напрягся весь, что казалось, вот-вот во мне что-то лопнет.

Лицо налилось кровью. Ах, умереть бы сейчас, но только не открывать глаз!

— Боренька, смотри, что́ я тебе принесла…

Открываю глаз, из него льются слезы. Ничего не вижу. Утираю их рукой… Что такое?

Мама улыбается! Ее бледное, просто белое лицо улыбается!

— Успокойся, — говорит она, — смотри, настоящее яблоко. Тетя Аня тебе дала.

— Мам, я нечаянно! Я не хотел, мам! Я больше никогда не буду!

— Хорошо, хорошо. Тебе больно?

— Совсем не больно! У меня все цело. И глаз цел. Я видел им. И доктора сказали, что он цел.

— Ты правда видел им?

— Конечно!

Лицо мамы продолжает улыбаться. Вдруг из белого делается серым. Губы белеют. Она хватается рукой за спинку кровати. Сестра поддерживает маму.

— Лежи, Боря, лежи, — шепчет она.

Сестра помогла ей подняться, и они вышли…

Спустя сутки мне становится лучше. Мама ежедневно бывает в госпитале. В палату ее не пускают. Она вызовет сестру, поговорит с ней. Передаст для меня что-нибудь вкусное. Я доволен, что ее не пускают в палату. Развяжут глаз, начну ходить, сам появлюсь перед ней.

Когда я лежу неподвижно, у меня ничего не болит. Немножко ноет колено. К нытью такому привык, не обращаю на него внимания. Стоит пошевелиться, разом болят и рука и нога. Еще допекают вши. В белье их нет. Но в бинты они откуда-то проникают. Тело под бинтами начинает зудеть. Я скребу, скребу по бинту, зуд усиливается. Взять бы нож и ударить им в это место.

— Что, забралась вошка? — скажет Христофоров и зовет Галю. Она разматывает бинт.

В боку болит, когда смеюсь. В госпитале смеяться нельзя. Да и какой тут смех может быть? Но этот Христофоров такой потешный, что сил нет не смеяться. Сам он громко не хохочет. Когда рассказывает что-нибудь, так подмигивает, вытягивает губы, играет глазами, что даже хмурый Иван Петрович улыбается. А я закатываюсь. В боку начинает болеть и в коленке покалывает. Закусываю подушку, трясусь весь.

— Христо-фо-ров! Замолчите! — мычу я.

Он не унимается. До того дошло, что смотреть на него не могу спокойно. Гляну, он подмигнет, а я хохочу.

— Хорош у нас раненый! — говорит он Гале, очень довольный тем впечатлением, которое производит на меня. — Ему здесь кинокомедия!

— А вы, Христофоров, перестаньте дурачиться, — строго отвечает Галя.

— Знаете, Галенька, об чем я думаю, — вдруг меняет тему Христофоров, — я любил дома грушевый кисель.

Я прислушиваюсь. При слове «кисель» почему-то прыскаю и трясусь. Отчего так?..

— Ну и палата у меня, — говорит Галя, качает головой, стараясь не улыбаться. — Вы серьезно о чем-нибудь умеете думать, Христофоров? Вы же могли остаться без ноги!

— Солдату думать не положено, Галенька, — это раз…

— Замолчите, замолчите! — обрывает его сестра, видя, что лицо мое синеет от натуги и я корчусь. — Лежите молча.

Она уходит.

Еще больно при перевязках. Низенький доктор, в очках и с огромным животом, садится на кровать, широко расставляет колени. Некоторое время молча смотрит на меня.

— Что новенького у нас? — скажет он.

Что ответить, я не знаю. Галя разматывает бинты. Слежу за ее руками. Вот она мельком смотрит на мое лицо. Отдирает ватную накладку. Перестаю дышать. В глазу темнеет от боли.

— Все, все, — говорит она, — сегодня ты опять молодец.

Галя придвигает белый тазик, в него выливается из ранки крутыми сгустками гной с кровью. Галя нежно потирает ладонями опухоль. Теперь не больно, а немного щекотно. И хочется чесать, чесать рану. Постепенно зуд расходится по всему телу. Хочется чесать и бока, и живот, и шею. Но я слежу за толстыми пальцами доктора: потянутся они за пинцетом или нет? Потянулись. Взяли его с железной тарелочки. Значит, опять будет копаться в ране, искать осколок. Тут уж такая боль, что плечи мои выдаются вперед, живот надувается, плечи сжимают шею. Голова начинает трястись. Доктор замечает это, выдергивает из раны пинцет.

— Что ж ты молчишь? Зачем молчишь? — ворчит он, ерзая на стуле. — Ты лучше закричи, дурачок. Иногда и голос подать надо. Да…

Он встает.

— Перевязывайте, Галя.

Христофоров и Иван Петрович никогда не кричат. А у них раны пострашней. И я ни за что не крикну.

Наконец снимают повязку с глаза. Галя завешивает окно одеялом. В палате две женщины в халатах, наброшенных поверх гимнастерок. С ними толстый доктор.

Одна женщина говорит мне, что волноваться не надо. Я должен быть спокойным. Что-то рассказывает мне, я не слушаю ее, думаю о глазе. Увижу ли им?

Галя размотала бинт.

— Снимайте, — говорит женщина. — Ну, открывай глаз. Смелей.

Хочу открыть — не могу. Веки не слушаются.

— Не открывается.

Пальцы женщины помогают мне.

— Видишь?

— Не знаю.

— Закройте ему левый глаз, — подсказал кто-то.

Туман. Темные круги. Белеет что-то. Это халаты. Больше ничего не разберу.

— Плохо видно, — шепчу я.

— Приоткройте окно. Ну?..

Молчание.

— Я вижу! — кричу я. — Галенька, я вижу вас! И Николая. Я все вижу!

Некоторое время лежу в полумраке, потом Галя снимает с окна одеяло, приносит картонки с разноцветными кубиками, треугольниками, буквами и цифрами. Я бойко называю цвета, цифры, буквы.

Выписали меня из госпиталя вместе с Христофоровым. Колено и рука у меня перевязаны. Вокруг глаза темный синяк. Он должен скоро исчезнуть. В боку ранки зажили. Осколочки остались под кожей. Когда нагнусь и кожа натянется, они хорошо видны. Из колена вышел с гноем осколок. Из руки — нет. Он или выйдет, или