Ожидание лета - Владимир Дмитриевич Ляленков

Возле базара, через дорогу от него, на углу стоит кирпичный домик.

Он принадлежит пожилой женщине, ее зовут Моздовихой. Она полна. Лицо всегда нарумянено, а губы ярко накрашены. Ноги у нее пухлые, ботинки с высокими голенищами и со шнурками. Ноги плохо слушаются ее, и ходит Моздовиха на костылях. При немцах она продавала на базаре конфеты-леденцы, сама их изготовляла. Теперь в ее доме живут приезжие инвалиды.

Во дворе дома часто валяются пьяные. Моздовиха гонит самогон. Продает. На днях милиция окружила дом, хотела забрать аппарат. Инвалиды забаррикадировали дверь сундуком. Из окон торчали пистолеты, обрезы. Собрался народ.

Мы с Витькой сидели под забором на другой стороне улицы, наблюдали.

— Ну, кто первый подойдет? — кричали инвалиды. — Кому из вас жить надоело?

Милиционеры прогоняли людей прочь, но люди не уходили, смотрели.

Вдруг появился Водолей. Узнав, в чем дело, смело пошагал к крыльцу. Уж что бы тут было, трудно сказать. Мы ожидали пальбу. Но подскакал верхом на лошади начальник милиции Дубровский, приказал снять осаду.

Моздовиху несколько раз брали в милицию. Подержат там и выпустят обратно.

Дома я много рассказывал про Водолея, про дом Моздовихи. Мама упрашивала меня не ходить на базар и к этому дому. Я сказал, что ладно, не буду, но как не пойти туда? Базар — самое оживленное место в городе! Там столько разных людей, столько разных происшествий.

Я прислонюсь к заборчику и стою. На самом базаре земля утоптана. Вокруг песок наполовину с пылью. От ног и колес пыль поднимается и висит в воздухе. Жарища страшная. А многие люди, особенно деревенские, в фуфайках, в кожухах. Толкотня, крики, ругань. Вот толпа вдруг раздалась. Образовался круг. В центре его высокий худой парень в солдатских брюках. На шее у него не кадык, а будто камень под кожей. Перед парнем столик, на столике три карты.

— Кручу, верчу, за это денежки плачу! — кричит он, весь дергаясь, перебирая длинными пальцами карты. — Тетушка Алена прислала тридцать три миллиона! Не пропить, не проиграть — половину калекам раздать! Ну, кто желает? Вот три карты? Где туз пикей? Угадаешь — сто рублей! Нет — гони червонец. Кто?

— Вот он! — прижимает карту пальцем мужик в малахае. Лицо его бледнеет. — Вот! — кричит он зачем-то.

— А деньги есть у тебя? — говорит парень.

— Есть, есть!

— Покажи!

— Да есть, ты открывай! Вот деньги.

— Открывай сам.

И толпа охает: мужик открыл короля…

Муку и овес продают стаканами. Соль рюмками.

— Держите! Держите! Караул! — визжит женский голос где-то в середине толпы.

Вдруг появляется странная женщина. Босая, мужская рубашка на груди порвана, видна коричневая грудь. Торговки моментально прикрывают руками и телом свой товар. А она решительно требует у одной из них:

— Дай картоху!

Ей моментально дают. Она отходит, вдруг бьет себя в грудь костлявой рукой и на весь базар сыплет проклятия городскому начальству. Милиция ее почему-то не трогает.

От жары, пыли, запаха пота, но главное от жары, голова моя начинает кружиться. Перед глазами мерещатся темные точечки. Надо уйти домой и полежать.

5

Раны у меня зажили окончательно. Осколок из руки не вышел, остался в ней. Я его не чувствую совершенно. Опять я могу быстро бегать. Так что — полный порядок. И мы с Витькой заделались пастухами. Началось с меня. Вера Александровна выменяла в пригороде на комод козу. Коза рыжая и пузатая. Она должна скоро окотиться. В городе есть только коровье стадо. Пастух Ермолай коз не принимает в него. И жители, имеющие коз, перебиваются с ними кто как может. Вера Александровна попросила меня попасти на лугу ее козу до окота. За это она даст нам козленка. Коза должна окотить двух или трех. Так уж у них водится. Я согласился. В первый же вечер, когда гоню козу домой, на Красноармейской улице меня останавливает незнакомая женщина. Спрашивает, чей я. Я говорю.

— А ты не возьмешься стеречь моих коз? — спрашивает она. — У меня их три. Они спокойные. За это будешь получать каждый вечер литр молока.

Я смотрю на нее.

— Или с мамой прежде поговорить? — говорит она.

— Зачем же с мамой, — отвечаю я, — я ведь буду стеречь. Я согласен.

Но она все-таки появляется вечером. Долго беседует с мамой о разных разностях. Говорит, что коз держать выгодно. В еде они крайне неприхотливы. И она сама, хоть уже пожилая, за лето успевает припасти на зиму для коз бурьяна, листьев, сена.

Через несколько дней еще две женщины обратились ко мне с такой же просьбой. Потом еще. Я предложил Витьке пасти. Он согласился. И каждый вечер мы носим домой по бидончику молока. Козье молоко лучше коровьего. До осени мы попасем. Кроме Веры Александровны, еще одна женщина даст мне козленка. За зиму они вырастут, потом окотятся. И у нас будет свое молоко. Хотелось бы, чтоб и Лягва с нами пас. Втроем веселее. Но он не желает.

— Ха-ха! — встретил он мое предложение хохотом. — Козопасы нашлись. Фью!

Мы сидели втроем возле дома бабушки Вари. Уже стемнело. Мимо нас то и дело проходили парочки. Одни в обнимку, другие держась за руки.

— Чего ты смеешься? — сказал я Лягве.

— У меня дел и так по горло, — сказал он.

— Каких?

— А вот. — Он достал из кармана трусов пачку денег. — И еще больше заработаю!

— Да что ты делаешь? — сказал Витька.

— Это секрет.

Такого мы не ожидали.

— От нас секрет? — спросил я. — От меня и от Витьки? — Я поднялся. — Ты что это, Лягва?

— Да не от вас, ребя, — испугался он, — вовсе не от вас. Просто я должен держать язык за зубами, иначе мне несдобровать.

Мы молчали.

— Больше ничего не скажешь? — сказал я.

— Понимаете, — Лягва огляделся, — я как бы связным у них…

— У кого?

— Ну, понимаете…

На базаре его встретил как-то один из бывших знакомых его матери, дядя Коля. Дядя Коля этот побеседовал с ним. Познакомил с несколькими торговками. Еще с двумя мужиками, живущими за переездом. Работу он никакую не делает. Просто из одного дома носит в другой корзины с чем-нибудь. Передает торговкам разные сумки.

— В Донбасс поеду скоро с дядей Колей, — шепчет он, — там соли тьма! Она нипочем там, а здесь дорогая. Без меня мужикам трудно. Я ловкий, быстрый, а они нет. Велосипед куплю себе! — заявляет он. — Съездим, и куплю! Только никому ни слова!

В воздухе совсем темно. Мы черные от загара. Трусы на нас тоже черные. Мы