Ожидание лета - Владимир Дмитриевич Ляленков

надвигается. Вот уже полнеба закрыто ею. Ветер дует сильный, гонит по лугу пыль, листья, травинки. Разом стемнело, и ветер вдруг стих. Козы насторожились. Над макушками деревьев блеснула молния. И над головой грохнуло, гром покатился по небу куда-то в рощу. Снова молния осветила землю белым светом, громыхнуло еще сильней, и хлынул дождь. Козы заблеяли, заметались. Быстренько загоняем их под мост. Река пенится, будто кипит. И дождь так густ, что не видно ни города, ни другого берега.

— Теперь травы будет много! — говорю я, поеживаясь. — Верно, Витька?

— Верно. И огороды поливать не надо. Побегаем?

— Айда.

Фуфайки и сумки оставляем под мостом. Выбегаем на дорогу. Прыгаем по ней. Дождь теплый.

— Нырнем? — кричит Витька.

Разбегаемся и прыгаем с обрыва в воду. Обычно, если дождь с грозой, он быстро проходит. Но этот льет около часа, не кончается. Только утих немного, гоним коз по дворам.

После обеда туча унеслась за горизонт. Опять светит солнце.

Картофельные кусты вытянулись вверх, напряглись. Мама стоит у раскрытого окна, то и дело повторяет:

— Боже мой, какая прелесть! Как чудесно! Какая красота!

Я пообедал. Несу бабушке Варе обед. Она теперь в своей кухоньке только спит. Целыми днями бродит по комнатам, в огороде, где мы посадили картошку и лук. Покуда бабушки нет, я ворошу разбросанную по двору траву, которую приношу каждый день в мешке. Во двор вошел высокий человек в гимнастерке, в галифе. Вместо правой ноги у него деревянная ступка. Волосы черные и курчавые, а лицо цыганское.

— Иди-ка сюда, — зовет он.

Подхожу. Где я видел это лицо? Нет, нигде не видел.

— Тебя как звать? — говорит он.

— Борисом.

— А фамилия?

— Картавин.

— Так. — Он сел на свой костыль. — Ты Петьку Лягвина знаешь?

Делаю шаг назад. Я готов в любую секунду дать стрекача. Может, Петька натворил чего-нибудь?

— А что? — сказал я.

Где же я видел эти глаза?

— Ну и ну, — качает он головой, — и здесь, прежде чем ответить, задают вопрос. Ты скажи, он жив?

— Жив.

Незнакомец разом обмяк, плечи у него опустились. Он делает шаг ко мне, и я не стараюсь отбежать.

Я вдруг догадываюсь, кто это может быть. Я знаю, кто это, хотя никогда не видел этого человека.

Длинные пальцы теребят мою голову, глаза ласково смотрят на меня. Другая рука достает из кармана горсть конфет.

— Держи. Где он может быть сейчас?

— Вы отец его? — прошептал я.

— Да.

— Пойдемте, пойдемте! — кричу я, хватая его за руку.

И мы шагаем к Витькиному дому. Лягвы, конечно, нет, Витька тоже удрал куда-то. Ильинична дома. Убегаю искать Лягву. По дороге сообщаю новость маме. Дома Лягва и Витька сидят на полу у стены, ждут меня.

— Петька, что я тебе скажу? — говорю я, останавливаясь перед ним.

— Что?

— Что я тебе скажу, ну? — кричу я.

Все смотрят на меня.

— Отец твой приехал — вот что! Понял? Он ждет тебя у Клавдии Ильиничны.

— Врешь!

— Честное ленинское!

Лягва растерян. Хочет что-то сказать, но не говорит. Убегает.

Вечером он и отец его, Леонид Николаевич, приходят к нам. Мы пьем чай с конфетами и печеньем. Леонид Николаевич принес и масла. Сам он пьет водку, все время смеется. Почему-то удивляется, что мама водку не пьет и никогда не пила.

До сих пор я никак не могу следить за разговором взрослых. Стоит задуматься над каким-нибудь словом, сообразить, что оно обозначает, а взрослые говорят уже о другом. Перебивать их неудобно. Но все-таки основное я уяснил. По специальности Леонид Николаевич юрист. Служил он в каком-то северном порту, плавал на пароходах в другие страны за разными товарами. Однажды на пароход налетели немецкие самолеты. Разрывная пуля попала Леониду Николаевичу в ногу. Что-то горело на пароходе, ему обожгло спину. Когда он поправился, несколько месяцев жил в Москве у своих хороших знакомых.

— Скорее бы война кончилась, — говорит он, — а пока что буду выздоравливать. Есть тут интересные люди, Екатерина Васильевна?

Мама пожала плечами.

— Люди везде интересны, — сказала она.

— Это верно, — сказал Леонид Николаевич, — но скучища здесь жуткая.

— Делом надо заняться, — сказала мама.

— Тоже правильно, — согласился он, — я осмотрюсь и, пожалуй, начну строить дом.

— Дом? — спросила мама.

— Да. Из юриста превращусь в домовладельца. Петька, построим дом?

— Давай, — согласился Лягва.

Несколько дней Леонид Николаевич и Лягва живут у нас, потом они сняли две комнаты у бывшего соседа, похоронившего Лягвину мать. На кладбище Леонид Николаевич отыскал ее могилу, нанял двух стариков из пригорода, те устроили вокруг могилы оградку, покрасили ее.

Лягва разом изменился. На базар не бегает. При нас он рассказал отцу про своих базарных знакомых.

— Ты покажи хоть одного из них, — сказал Леонид Николаевич.

— Хорошо. Потом, — согласился Лягва.

Но мне после сказал, что не покажет: если отец начнет следить за ними, они могут убить его ночью.

— Им ничего не стоит это сделать, — сказал Лягва, — к ним приезжают всякие люди. Они с ножами…

Лягва проводит время с отцом, беседует с ним.

И я бы с удовольствием беседовал подолгу со своим отцом. Но его же нет, и мы не знаем, где он. Я, наоборот, стараюсь думать о нем мало: мне кажется, если часто думать об отце, с ним обязательно случится что-то плохое. Должно быть, и мама так думает. Потому что, когда кто-нибудь заговорит об отце, она только вздыхает. Умолкнет. И потом долго ни о чем не разговаривает.

По вечерам мы большей частью сидим у Лягвы. Леонид Николаевич интересный. Может, так кажется потому, что я не знаю близко других взрослых мужиков? Водолей ловит жуликов и наводит порядок в очередях. Начальник милиции Дубровский сидит в милиции, допрашивает пойманных. Толстый начальник тюрьмы Бабченко следит, чтоб из тюрьмы никто не сбежал. Каждый вечер купает в реке свою лошадь и купается сам. Мы только издали наблюдаем за этим важным человеком. Знаю в лицо прокурора Игушина. Он тоже полный. Говорят, страшно злой. И в суде его все боятся. В лицо знаю еще многих, но они просто люди. Живут себе и живут.

Можно сказать, что мы знаем близко Ивана Иваныча, с которым живет Дмитрий. Но Иван Иваныч не замечает нас. Едва вернется с работы, разводит свой самовар, садится пить самогон, приготовленный накануне. Напившись, поет тихо деревенские песни. Иногда плачет. Дмитрий ухаживает за ним, как за больным. Уложит его в кровать, стащит с ног сапоги, укроет одеялом. Поставит на табуретку кувшин с холодной водой, чтоб Иван Иваныч ночью мог напиться. Скоро