Ожидание лета - Владимир Дмитриевич Ляленков

сами, как настоящие взрослые, в настоящем доме, за настоящим столом. И можем говорить о чем угодно. Дмитрий совсем самостоятельный. И мне, и Лягве, и Витьке завидно. Нам хочется хвастаться чем-то, и так получается, что мы начинаем безбожно врать. Лягва вдруг сообщает, будто отец его не только плавал на пароходах, но и летал на самолете, спускался в тыл врагов на парашюте. И ему дали восемь орденов.

— Он сто раз прыгал на парашюте из самолетов! — заявляет Лягва и берет из миски картофелину.

Я вдруг зачем-то говорю, что мой отец тоже жив… Вчера прислал письмо: ему дали десять орденов. Скоро он вернется домой и будет работать начальником всего города. Даже милиция, и военный комендант, и прокурор станут ему подчиняться…

Если б девушки не было, мы, пожалуй, и не врали так. Но она слушает, качает головой. И мне кажется, она на Лягву больше внимания обращает, чем на меня, потому что он в новенькой и красивой матроске.

Наконец мы заврались так, что делается неловко.

— Надо домой идти, — говорю я, — завтра рано вставать.

Дмитрий провожает нас.

Через неделю — в школу. Мы с Витькой предупредили хозяек: с первого числа стадо распускаем. Они повздыхали, но ничего не поделаешь. В какой класс мне поступать? По возрасту надо в четвертый. Но я два года не учился. Витьке тоже надо в четвертый. А Лягве в пятый.

Мама и Вера Александровна долго обсуждали школьный вопрос. Они решили: я буду ходить в третий класс, а Дина в четвертый. Собственно, я и совсем могу не учиться. Меня в школу не тянет. До октября попасли бы коз. Зимой бы ездили в лес за дровами. Да мало ли дела найдется! Но мама и Вера Александровна каждый вечер толкуют про ученье. Из их разговоров я усвоил, что тех, кто не учится в детстве, никто не уважает. Например, золотарь Ушка, который по дворам чистит уборные. Он никогда не учился. И читать не умеет. От него и жена куда-то скрылась. И живет он один в маленькой хатке в пригороде. Часто валяется пьяный на улицах. Люди не обращают на него внимания. «А, это Ушка!» — говорят они.

Да и в голосе мамы я ни разу не уловил нотки сомнения: учиться мне или нет. Так что в школу ходить надо. Обидно, что Динка будет на класс старше меня. Как пить дать задаваться начнет.

Мария Игнатьевна писала в Москву. Оттуда прислали ей посылку с тетрадями, перьями, карандашами. Все это она разделила между нами троими. И Дине дала тетрадок. Мария Игнатьевна познакомилась с мамой, часто бывает у нас. Вдвоем они были у Клавдии Ильиничны. Не знаю точно, но мне кажется, они сговариваются в чем-то против нас. Часто при моем появлении в комнате мама и Мария Игнатьевна умолкают, делают вид, будто увлечены шитьем.

— А вы вчера ходили на огород? — скажет Мария Игнатьевна. И рассуждают на эту тему. Пусть сговариваются. Мы ничего не замышляем опасного.

Один есть секрет: Лягва пойдет не в пятый класс, а в третий. Витька тоже в третий. И мы втроем будем сидеть за одним столом. Никто из мальчишек не посмеет задаваться.

Леонид Николаевич тоже стал заводить речь про ученье. В мире нет ни одного знаменитого генерала, летчика, разведчика, танкиста, который бы не учился. Ленин был круглым отличником.

— А вы как учились? — спросил я.

Он прищурил левый глаз. Посмотрел на Марию Игнатьевну.

— Я хорошо учился. Правда, отличником не был, но учился хорошо…

7

Утром первого сентября мама разбудила нас с Диной пораньше. Я надел приготовленные с вечера брючки, белую рубашку и красный галстук. Накануне я подстригся, парикмахер оставил мне чубчик. Смотрюсь в зеркало. Вижу себя каким-то новым, интересным. Темное от загара лицо, белая рубашка, красный галстук мне нравятся. Сажусь пить чай. Сестра в коричневом платье и в черном переднике. Мама впервые заплела ей косички с голубыми ленточками. То ли я не присматривался к сестре раньше, то ли она изменилась за одну ночь? Она какая-то незнакомая: шея вроде длинней и тоньше, глаза большие. И кожа на шее какая-то прозрачная. Видны синие жилки, прежде я их не замечал.

— Тебе хочется в школу, Дин?

— Да. Очень… А тебе?

— И мне хочется, — говорю громко, чтобы слышала мама.

Она стоит у плиты, через открытую дверь любуется нами.

— Ты не балуйся, Борька, — говорит сестра, — а то сразу маме скажу.

— Ты сама учись хорошенько, — отвечаю я.

Допиваю чай, встаю, беру свою полевую офицерскую сумку. Мама, не скрывая восхищения, осматривает меня еще раз со всех сторон. Целует.

— Будь умницей, сынок!

Динкина школа возле больницы. Моя у базара в одноэтажном бревенчатом доме.

Мама поведет Динку, а я сам иду. Лягва и Витька ожидают меня возле памятника революционерам. У Витьки карманы набиты яблоками. Несколько штук отдает мне. Молча шагает рядом. Вот и школа. Вокруг нее носятся мальчишки. На крыльце учительницы с повязками на рукавах. Кучками стоят девчонки. Одна плачет, подруги утешают ее. За школой сараи «Заготзерно», тупичок между забором и стенкой сарая. Здесь уже толпятся мальчишки, тайком курят. Лягву кто-то зовет. Вдруг сзади чьи-то руки хватаются за мои карманы.

— Ага, что-то есть! — говорит незнакомый голос.

Резко оборачиваюсь. Мальчишка моего роста. Толстый нос, маленькие глазки.

— Проверочка документов, — ехидно говорит незнакомец. — Что у вас? Яблочки? Гоните сюда!

Он лезет в карман. Отбиваю его руку.

— А по соплям! — говорит он.

Отбрасываю Витьке сумку, ударяю незнакомца по носу.

— Ах, так, — глаза мальчишки бегают по сторонам, — ты с кем?

— Один на один хочешь? — говорю я.

Нас окружают.

— Мишка, дай ему!

— А кто это?

— Карта с Речной улицы. Он раньше на Песочной жил.

Замечаю лицо Лягвы. Значит, если приятели этого налетят, не страшно.

— Получай! — кричит незнакомец. Он скалит зубы и визжит. Колотим друг друга.

Ругань и визг противника не пугают меня — я знаю, что́ такое психическая атака. У меня нос крепкий. Сколько дрался, ни разу не шла кровь. У противника нос толстый и лоснится. Такие носы слабые. Ударяю еще раз по носу.

— Что, съел? — кричу я. — А-га! Может, хватит?

Он прыгает на меня, мы схватываемся. Катаемся по земле. Звонок и крики ребят разнимают нас.

— Учительница! Училка!

Лезем через забор. Рубашка моя порвана, в пыли, в кровавых пятнах. Нижняя губа распухла, из нее сочится кровь. Возле колонки снимаю рубашку, осматриваю.

— Ух, гад! — Я топочу ногами от негодования. Как я пойду