Ожидание лета - Владимир Дмитриевич Ляленков

Все уже знаем, что Леонид Николаевич вспыльчив и может отругать кого угодно.

По соседству с ними живет семья: молодая женщина, еще девочка Лида, моя ровесница, и бабушка. Неделю назад вернулся муж этой женщины, без левой руки, ее отрезали ему по самое плечо. Звать его Анатолием Петровичем.

Вначале он подолгу беседовал с Леонидом Николаевичем. Потом соседи донесли Анатолию Петровичу, что во время оккупации в их доме жили солдаты, а жена его перед приходом наших закопала в огороде мертвого ребеночка. Анатолий Петрович допросил жену. Та во всем созналась. Он начал бить ее. В это время я и Витька были у Лягвы. Леонид Николаевич бросился на крики женщины, заступился за нее. Притащил за руку Анатолия Петровича, и они бранились во второй комнате.

— Что ты делаешь, животное? — гремел Леонид Николаевич. — За что ты ее мордуешь? Как тебе не стыдно?

— Мне стыдно? — бил себя в грудь Анатолий Петрович. — Мне? Я воевал, вшей кормил, меня дважды заживо хоронили! А она, сука, что делала?

— А ты узнал, как дело было?

— Еще узнавать я буду! Узнавать подробности?

Они замолчали. Потом Леонид Николаевич сказал:

— Слушай, Петрович, ты нормальный человек?

Тот молчал.

— Только пойми меня правильно, — продолжал Леонид Николаевич. — Тебе сейчас больно и обидно. А когда ты уходил на восток, когда оставлял немцам жену и дочь, тебе каково было? Мы пустили к своим женам чужих солдат! Так что ты теперь хочешь?

Мы не дышали.

— Слушай, а ты кто такой? — прошипел Анатолий Петрович. — Кто ты есть, а? Ты в чем это меня упрекаешь? В чем я виноват? Вот в этом? — он держал себя за пустой рукав.

Они б, кажется, подрались. Но тут появилась Мария Игнатьевна, потом хозяйка и ее старик. Инвалиды разошлись. Я видел, как Анатолий Петрович пробежал к себе в дом. Мы ждали криков. Но было тихо. Думали, что он убил жену. Но он не убил. Как сообщили после соседи, Анатолий Петрович вбежал в комнату, раскрыл чемодан, вытряхнул из него все. Долго искал что-то, не нашел. А может, и нашел, потому что вдруг резко поднялся, загнал ногой чемодан под стол и свалился на кровать.

Дней десять он никуда не выходил из дому. Жену не трогал. Она готовила ему еду, доставала самогон. И все плакала. Теперь они живут мирно. И я, и Витька, и Лягва думали, что Анатолий Петрович и Леонид Николаевич станут врагами, но они не враждуют, навещают друг друга. И только часто громко спорят между собой.

После этого случая я внимательней стал относиться к Леониду Николаевичу…

И вот, когда тетя Аня рассказала про лесные груши, Мария Игнатьевна вышла на кухню и спросила:

— Ты слышал, Леня?

— Да. А разве я тебе не рассказывал об этом?

— Никогда. — Она мельком взглянула на бутылку и улыбнулась.

— Можно мне? — тихо спросила она.

— Что с тобой? — удивился он.

— Чуть-чуть.

Леонид Николаевич налил ей в стакан, а сам поднялся.

— Женщины, даю слово, как подморозит, достану лошадь и повезу вас в одно местечко! Я знаю одно местечко за Ореховкой, когда-то в юности бывал там. Готовьте мешки.

Он направился в прихожую за папиросами. И я видел, как Мария Игнатьевна долила в свой стакан водки, оглянулась, выплеснула водку на дрова, лежавшие у плиты. Едва гости ушли, я показал маме на дрова и объяснил, как все было.

— Хорошо, хорошо, — сказала мама, — а ты что подсматриваешь?

— Нет, ма, я просто увидел.

Зачем она так сделала? Водка дорогая, и ее трудно достать.

— Много пить вредно, — сказала мама и послала меня в чулан найти пустой мешок.

Леонид Николаевич сдержал слово. Кончились дожди, дороги подморозило. Мы отправляемся в лес. Женщины чуть свет собираются у нас. Едем далеко. Оставили позади и Нечаевку, и Ореховку, свернули с дороги в лес. Лесная дорога кончилась. Привязываем лошадь к дереву и долго идем пешком. Леонид Николаевич озирается по сторонам, ищет приметы места. Женщины вяло бранятся, называют его обманщиком.

— А это что? Сюда! — наконец кричит он где-то рядом. — О-го-го! Сюда!

Забрались в такую глушь не напрасно. Деревья стоят близко друг от друга. Издали кажется, что под ними нет ни одной груши, земля покрыта сиреневыми листьями. Подойдешь ближе — терпкий запах спелых, лежалых груш ударяет в нос. Смахнешь палкой листья, и под ними они лежат густо-густо. Будто уложены так специально. Есть мелкие, не больше ореха. Есть крупные, как садовые. И все вкусные. Часа за два нагребаю мешок.

Домой возвратились в потемках. Леонид Николаевич помог нам втащить мешок на веранду. Потом мы помогли тете Ане это сделать. И когда мы с мамой высыпали груши на пол, чтоб они не испортились быстро, дверь открылась и вошла почтальон тетя Нюра. Она живет на нашей улице, всех знает. Она не видит нас от дверей. Лицо ее спокойно. Мы застыли. Мамино лицо побелело, глаза у нее закрываются.

— Дома есть кто? — голос тети Нюры звучит как-то загадочно и немного лукаво.

Мы бросаемся к ней. Два письма от отца. Написаны в разное время, а пришли вместе. Он лежит в госпитале под Москвой, чувствует себя хорошо. Его немного контузило, пошаливает желудок. Через неделю-другую вернется домой. Он надеется, мы живы и здоровы.

Мы сами бедно живем. Если я не с ребятами, мне постоянно хочется есть. Тетя Нюра бедней нас: у нее трое маленьких детишек и совсем старые отец и мать. Когда тетя Нюра приносит кому письма, деньги, ее кормят. Мама усаживает ее ужинать. Я насыпаю ей полную сумку груш. Тетя Нюра ест, мама сидит напротив, перечитывает письма, утирая слезы.

Отец приезжает ровно через семь дней.

8

Каждый прошедший день я отмечаю карандашом на двери. Проведу черточку и смотрю на нее. Может, завтрашнюю проставить? Как медленно тянется время! Я буду хорошо учиться. Много буду читать. Стану развитым, необычайно умным. О чем ни заговорят взрослые, я буду знать. И когда кончу третий класс, сразу пойду в пятый. Обгоню в учебе сестру, и все будут удивляться, глядя на меня. Из пятого класса перейду в седьмой. Там большие ребята, а я маленький. Но я буду круглым отличником. Директор школы скажет отцу: «Ваш сын — замечательный ученик! Спасибо вам, что вырастили его таким!» Отец будет доволен, и я запросто смогу ходить к нему на работу, сидеть там сколько захочу. И домой возвращаться с работы будем вместе.

Теперь, когда получены от отца письма, когда мы знаем точно, что он жив,