Красная папка. Шрамы, которые дают крылья - Рекс Огл

– М-м-мне.

– О, вспоминаешь, как был рестлером? И что из этого вышло? Не вижу, чтобы ты сейчас зарабатывал на этом какие-то деньги.

– Сле-следи за языком, женщина.

– Или что?! Не угрожай мне! Ладно! Пусть поиграет! Кто за это заплатит? А? Кто заплатит за шлемы, накладки и форму? А? Кто будет возить его на игры? Кто будет присматривать за Фордом, когда нам нужно будет работать, а Рекс будет играть в футбол? Няня? И кто будет ей платить? А что, если Рекс получит травму? А? А?! У нас нет работы, не говоря уже о страховке. Кто будет оплачивать больничные счета, когда он сломает себе шею, а мне придется подтирать ему задницу?!

– Тебе не придется подтирать мне задницу, – говорю я, пытаясь разрядить ситуацию. Поздно. Сэм и мама на взводе.

– Так кто же за все это заплатит?! – кричит она. – Ответь мне!

– Я-я-я заплачу, – говорит Сэм.

Не уверен, кто шокирован больше – мама или я.

И тут мамин взгляд становится ледяным. Ее губы кривятся в жестокой улыбке.

– Как ты собираешься за это расплачиваться, а? Ты неудачник и бездельник. Одни воспоминания. Денег у тебя нет. Даже работы у тебя нет.

Сэм отшвыривает стол. Я едва успеваю увернуться. Бумажные тарелки и столовые приборы разлетаются в разные стороны, макароны по-флотски забрызгивают белые стены. Никогда раньше не видел, чтобы стол лежал на боку. Это вызывает страх, как будто гравитация изменилась или это все жуткий сон.

После этого все происходит очень быстро. Сэм оказывается перед мамой. Он кричит, перестав заикаться. Но мама не отступает. Ей не страшно. Она наслаждается. Теперь она смотрит ему в лицо. Показывает пальцем, тычет в лицо, в грудь. Мама так сильно кричит, что брызжет слюной. О своей матери, холодной как лед, об отце-алкоголике, о том, какой же он неудачник, что ей нужен настоящий мужчина, который сможет оплачивать счета.

Моя мама точно знает, что сказать, чтобы обидеть.

Я замечаю, что у Форда текут слезы, его плач теряется в шуме криков Сэма и мамы, и тут я прихожу в себя. Это не сон.

Я беру брата на руки и несу к себе в комнату. Я закрываю дверь как раз вовремя, чтобы нам не пришлось видеть того, что происходит дальше.

За тонкой пластиковой дверью мы слышим это, чувствуем это. Слышим драку, как крики сменяются глухими ударами и судорожными вдохами. Чувствуем, как пол сотрясается от борьбы и ударов ногами, кто-то пытается удержаться и падает. Чувствуем, как два тела падают на пол, и слышим женский болезненный стон. И хотя это кажется невозможным, я слышу, как в двадцати футах от меня кулак разрезает воздух и опускается снова и снова.

Я включаю радио, чтобы заглушить шум. Я строю для Форда крепость из подушки. У меня нет больших красивых подушек или плюшевых диванных валиков – только одна старая подушка, на которой я сплю. Еще после последнего переезда у меня остались картонные коробки. Я беру кнопки, прикрепляю ими свои простыни к стенам, создавая новые стены, переулки и крыши так, чтобы мы спрятались в этом лабиринте. Я громко рассказываю, что построил для брата величественный замок, описываю каждый кирпичик, барьер и оружие, которые защитят его от монстров снаружи.

Укрывшись одеялами и возведенными стенами, спрятавшись глубоко в своем спальном мешке, я включаю фонарик и прижимаю Форда к себе. Я рассказываю ему выдуманные истории о далеких мирах, пока он наконец не засыпает. Пытаясь отключиться, я все еще слышу шум битвы за стенами замка. Я стараюсь не двигаться и не плакать, чтобы не разбудить брата.

За себя я не переживаю. Я переживаю за Форда. И за свою маму. Обычно ссоры происходят не из-за меня. На этот раз – из-за меня.

Утром я нахожу перевернутую мебель. У стула не хватает ножки, а лампа разбита. Остатки вчерашнего ужина все еще разбросаны повсюду, но все это засохло и покрылось коркой.

На стене огромная вмятина, похожая на картину-абстракцию. Вмятина размером с мою маму.

Мой документ разорван на сотни кусочков и разбросан по всей гостиной, как конфетти.

Когда мама выходит, чтобы сварить себе кофе, она не произносит ни слова. Она смотрит на меня так, как смотрит на меня Дерек. Как на нечто мерзкое. Нечто отвратное и тошнотворное. Нечто отталкивающее и жалкое. Нечто раздражающее. Мешающее. Так смотрят на собачьи какашки на подошве.

Хочется ненавидеть маму за то, что она ненавидит меня. Хочется закричать, сказать ей, что я буду заниматься футболом, нравится ей это или нет. Хочется сказать ей, что пора повзрослеть и вести себя как взрослый человек, найти работу и перестать портить мне жизнь. Я хочу сказать все это и даже больше. Но я этого не делаю.

Я просто пытаюсь обнять ее.

Она отталкивает меня. Затем пристально смотрит сквозь красную вспухшую щеку и синяк под глазом. Шевеля разбитой губой, она спрашивает: «Ну что, доволен?»

Бесплатное чтение

– Ненавижу школу, – говорит Лиам. Мы идем от автобуса к шкафчикам. – Как же тупо, что нас заставляют сюда ходить.

– Да, я тоже это ненавижу, – вру я.

– С удовольствием остался бы дома, – говорит Лиам.

Я ничего не говорю. Мне дома никогда не нравилось. Там нет ничего хорошего, кроме Форда. Лучше я буду в школе. Здесь я не думаю обо всем плохом, что было между мамой и Сэмом. От таких мыслей болят легкие, как будто не могу отдышаться. Болит живот, такое чувство, что хочется плакать. Но если я начну плакать, то никогда не остановлюсь.

Мальчики вообще не должны плакать. Плачут только девочки.

Вот почему мне нравится школа. Здесь безопасно. В школе я не думаю о доме. Я думаю об уроках, друзьях или о чем-то еще. Я думаю о занятиях по рисованию, катании на скейтборде и о фильмах, о которых все говорят. Я думаю о том, как получать хорошие оценки, как быть крутым или популярным, хотя я и не такой.

Я думаю о том, как сохранить свой секрет, чтобы никто не знал, какой я глупый и бедный. Или я просто думаю о разных глупостях, например, о том, как работает замок на моем шкафчике.

Раньше я каждый раз путался в комбинации. На это у меня уходило четыре или пять попыток. Теперь у меня обычно получается с первого раза. Или со второго. Мой мозг будто забывает, куда надо крутить сначала – влево или вправо.

Если не считать бесплатных обедов