Красная папка. Шрамы, которые дают крылья - Рекс Огл

Моя мама так не выглядит. Сегодня она не принимала душ, поэтому волосы растрепаны. На ней старые спортивные штаны, заляпанная футболка и шлепанцы. Она не пользуется косметикой. На моей маме нет никаких украшений. Потому что у нее их нет.

Я подавляю гнев и говорю тихо:

– Люди пялятся.

– Кто? Они?! – кричит мама, указывая на других мам. – Я их не знаю! Мне плевать, что они думают!

Когда мама устраивает сцену на публике, у меня мурашки бегут по коже.

Потому что все останавливаются поглазеть. Это как дорожное происшествие: люди не могут отвести взгляд. И все они видят, какая у меня мерзкая, паршивая жизнь.

– Извинись передо мной сейчас же, – шипит на меня мама, – или мы уйдем из этого магазина, и можешь идти в школу безо всего.

Я колеблюсь. Мне хочется крикнуть в ответ. Хочется, чтобы кто-нибудь из других мам заступился за меня. Хочется, чтобы мою маму арестовали или она уехала, а одна из хороших мам усыновила меня. Но этого не будет. В конце концов я сдаюсь. И шепчу: «Прости».

– Я тебя не слышу, – вопит мама.

– Я же сказал: мне очень жаль! – ору я в ответ.

Мама победоносно улыбается:

– Неужели это было так трудно?

Я не знаю, как ей это удается. Маме совершенно все равно, что о ней думают другие люди. Она проходит с тележкой мимо глазеющих и испуганных матерей с гордо поднятой головой, как бы спрашивая: «На что уставились?»

А я, проходя мимо недовольной толпы, опускаю голову.

Деньги кажутся мне такой глупой, странной вещью. Монеты, бумажки, чековые книжки и номера банковских счетов. На самом деле это просто невидимые цифры, парящие вокруг. И все же мне хотелось бы их иметь.

Если бы у меня были деньги, не пришлось бы ссориться с мамой в магазине из-за школьных принадлежностей. Если бы у меня были деньги, я мог бы оплачивать счета своих родителей и мы могли бы жить в хорошем доме, как все люди. Если бы у меня были деньги, я мог бы красиво одеваться, как дети, с которыми я хожу в школу. Если бы у меня были деньги, я поделился бы ими с теми, у кого их нет, чтобы они не чувствовали себя так, как я сейчас.

Если бы у меня были деньги, я был бы счастлив.

Но у меня их нет. И я несчастен.

Медлительный

Этим утром льет как из ведра. Зонта у меня нет. Мокрый насквозь, я наконец добираюсь до школьного автобуса. Сначала мне кажется, что это забавно. Я сую руку под мышку и издаю звуки, похожие на пердеж, и весь автобус смеется.

Час спустя, в школе, я все еще мокрый. Ботинки громко скрипят, когда я хожу, и все пальцы сморщены. Первый урок, в классе холодно, и я представляю себе Северный полюс в разгар зимы, эльфов Санты, которые прячутся от мороза. Гудят огромные – размером с Техас – кондиционеры, но я почти ничего не слышу из-за стука зубов. Я дрожу, и кажется, что гусиная кожа уже никогда не станет прежней. Наконец-то раздается звонок, и я бегу в туалет. В зеркале видно, как посинели губы, поэтому я раздеваюсь и держу одежду под сушилкой для рук. Входящие смотрят на меня как на сумасшедшего.

Когда я прихожу на третий урок, миссис Уинстед говорит:

– Ты медлительный.

– В смысле? – спрашиваю я.

Все смеются надо мной. Оказывается, «медлительный» – это какой-то дурацкий причудливый способ сказать «опоздал». Я не знаю, почему она не могла так и сказать.

Наконец-то пятница. Первая неделя была паршивой.

Я почти не виделся со своими друзьями по прошлому году. У Тодда и Зака другое расписание, у Лиама тоже, но он занимает мне место за обеденным столом, когда может. В пятом классе у нас четверых уроки вела миссис Кингстон. Мы каждый день вместе дурачились. В школе и после школы. Теперь у нас у всех разные занятия.

– Огл!

Я оборачиваюсь и вижу Зака. Мы стукаемся кулаками. Я как раз подумал о нем, но говорить не стал. Не хочу показаться странным.

– Не видел тебя всю неделю. Где ты прятался? – спрашивает он.

– Нигде. Школа просто огромная. Здесь так много учеников.

– Да и не говори. Ой, ты идешь на обед? Давай сядем вместе.

Я рад, что могу посидеть с Заком. Надеюсь, мы сможем найти Лиама и Тодда. Сможем провести время как в старые добрые времена. И тут я вспоминаю о бесплатном обеде.

Зак классный, но он высмеивает людей практически по любому поводу. В прошлом году он узнал, что я все еще играю с игрушками-трансформерами, и никогда не забывал об этом. До сих пор вспоминает. Если он узнает, что я участвую в программе бесплатных обедов, не успокоится никогда. Может быть, если я уйду после того, как он заплатит, и он не станет меня ждать…

– Дамы вперед, – говорит он, когда мы становимся в очередь.

Меня бросает в жар, я говорю:

– Вот ты и иди.

– Ни за что. В тебе больше девчачьего, чем во мне.

– Ну уж нет! – огрызаюсь я. Злее, чем мне хотелось.

Зак повторяет за мной, но тоненьким девчачьим голоском: «Ну уж нет!»

Двое семиклассников позади нас смеются. Я чувствую, что краснею. Ненавижу это. Уже не хочу есть. Тошнит.

Если я останусь, Зак будет смеяться надо мной. Если я уйду, он будет смеяться надо мной. Так что я остаюсь. Я выпрямляюсь и выпячиваю подбородок, как Зак.

Он замечает это и говорит:

– Не передразнивай меня, чудик.

– Я не передразниваю, – усмехаюсь я. Беру пластиковый поднос и встаю в очередь. Киваю официантке.

– Я буду куриные наггетсы.

– Я буду куриные наггетсы, – повторяет Зак высоким девичьим голоском. Прошлым летом я счел бы это забавным. Но не сейчас. В последнее время все кажется таким отстойным.

Когда приходит очередь платить, я говорю:

– Я забыл столовые приборы. Вернусь за ними. Ты пока плати и ищи нам столик, ладно? Я догоню.

– Окей, тупица, – говорит Зак.

Я не спеша выбираю вилку, наблюдая, как Зак расплачивается и уходит. Затем возвращаюсь в очередь.

– Два доллара, – говорит кассирша.

Я изо всех сил стараюсь не закатывать глаза, не рычать и не огрызаться. Каждый день у нас с кассиршей происходит один и тот же разговор. Почему она просто не может вспомнить?

– Программа бесплатных обедов, –