Долгая дорога - Нуры Байрамов

к себе во дворец! Но Махтумкули не оставил свой народ. Наверное, поэтому он не превратился в одного из тех поэтов, которые перекладывают в стихи легенды и сказки. Он пишет о бедняках, о нищих, об угнетенных. В этом его величие, за это его любят не только туркмены — вся Хива поет его песни».

Махтумкули был необыкновенно рад тому, что оказался в этом доме. Ему нравилось здесь все. Он взял в руки чайник: тонкая роспись изображала весенний солнечный день. Кованый сундук справа он него был покрыт мастерской резьбой. Шелковые одеяла ярких праздничных цветов радовали глаз.

Старик попытался приподняться на локтях, но боль заставила его опять лечь. Дочь стала играть тише. Теперь она будто аккомпанировала хрипловатому голосу старика.

— В год, когда родилась Гюльчахра, туркмены напали на Хиву. Семнадцать лет прошло с тех пор. Восемь месяцев они осаждали крепость. И скот здесь было начали пасти, даже что-то посеяли… Знаешь, как говорят: «К баю пойдешь, дом потеряешь; к хану пойдешь, голову потеряешь». Наш хан тогда пошел к персам. Тридцать тысяч персов пришли сюда с пушками. Туркмен много полегло. Мало кто спасся… Два народа, а вера одна. Но что с этого? И хан, и бек всех продадут за свой трон. И единоверцев продадут. И братьев продадут, и детей…

Гюльчахра опять запела:

Нам не постигнуть рока: темен его язык.

В страхе держать народы — это мечта владык.[25]

— Вера для них, сынок, знамя, под которым они грабят и убивают. И своих единоверцев в том числе.

Новая песня в устах Гюльчахры унесла Махтумкули в другое время, в его юность. Она пела его стихи своим чудным бархатным голосом.

Иссякли воды наших гор,

Не рвется ветер на простор…

Когда-то веселивший взор

Гурген пересечен врагами.

И горы, словно корабли,

По морю слезному пошли.

И кровь из глаз Махтумкули

Бежит хазарскими волнами.[26]

Махтумкули взял у Гюльчахры дутар с длинным грифом, он отличался от туркменского. Увлекшись было музыкой и стихами, Махтумкули вдруг обнаружил, что ему страшно неловко перед стариком. Хорошо ли петь песни в доме человека, только что пережившего тяжелое испытание? С другой стороны, их беседы и стихи отвлекали старика от боли…

Гюльчахра открыла кованый сундук, который издал при этом мелодичный звон, и достала несколько книг в красивых переплетах из ткани. Перед Махтумкули лежали произведения Низами, ибн Сины, Байрам-Хана, Джами, Саади, Навои, Фирдоуси, Несими. Большинство книг были знакомы, но были и такие, которых он не читал. На некоторых страницах пестрели строки стихов, написанные от руки. Махтумкули был потрясен этим богатством, ему казалось, что он грезит. В конце концов он приехал в Хиву не только для изучения геологии. Творения великих умов представляли для него не меньший, если не больший интерес. Имя Байрам-Хана для него было связано с венцом его мечтаний — Хиндостаном. Теперь прояснился источник, откуда Гюльчахра черпала пищу для души. Теперь становилась понятной легкость и непринужденность общения с ней. И вот, его утренняя подавленность, угнетенность духа — развеялась! Благодаря Гюльчахре, ее красоте, таланту.

Махтумкули вернул ей дутар. Она не заставила себя просить, и это было ему приятно. Он смотрел на изящные длинные пальцы, перебиравшие струны, на тонко очерченные губы, жемчужные зубы…

Скачет по кочкам горный джейран —

Смогу ль на него накинуть аркан?

Любит другую красавец джигит —

А может судьба его мне посулит![27]

Нежный голос Гюльчахры наполнял трепетом его сердце. Он еще никогда не слышал ничего похожего. Он почувствовал себя в райском саду, и ее голос звучал для него, как пение райской птицы. Многоголосое утро весеннего дня и бурлящие потоки Сумбара — все соединял в себе голос Гюльчахры. «Какое удивительное создание! — думал Махтумкули. — Как бы она не попала в руки ханов или беков!»

Дорога на Ургенч, как ни длинна —

Не долготой своей она страшна.

Не тем, что сто врагов на той дороге,

А что с тобой нас разлучит она.[28]

Вдруг Махтумкули поймал себя на том, что он непрестанно сравнивает Гюльчахру с Менгли. И это испугало его. Несмотря на все то впечатление, какое на него произвела Гюльчахра, в нем продолжало жить беспокойство. Да, ответ был — Менгли. И он удивился ее власти над ним.

Гюльчахра передала ему дутар и улыбнулась; будто говорила: «Ну, а теперь очередь твоя». Махтумкули робко коснулся струн. Красота Гюльчахры была такова, что казалось, простая палка заиграет в восхищении, не говоря о дутаре.

Ты не гордись, гора, надменной высотой,

Железом плавленным иль серебром ты станешь.

Река, не хвастайся могучей быстриной,

С годами высохнешь, пустым руслом станешь.[29]

Слушая Махтумкули и очарованная его игрой и стихами, Гюльчахра невольно опустила голову на подушку. При этом ярко вспыхнула ее круглая брошь, напоминающая полную луну. «Вот легендарный Рустем Зал[30], — думала Гюльчахра, — и Махтумкули. В чем сущность героизма? Осуждать безнаказанных ханов, наглых беков, писать такие отважные стихи — это ли не героизм? Махтумкули — Рустам Зал среди поэтов». А Махтумкули пел. Пел все лучше, все вдохновеннее.

Лежит на пленном слове печать запрета.

Невольничьи базары шумят с рассвета.

Где честь народа? В саван души одета

И страждает одиноко. Что делать мне?[31]

«Вот где мужество, — думала Гюльчахра. — Он готов бороться с несправедливостью, ему ненавистно рабство и бесправие его народа, и он смело говорит об этом».

Стрела, что пустишь в камень, говорят,

Войдет в него, не повернет назад.

«И это Махтумкули! Нет, его ни с кем не спутаешь. Это его стихи. И в жизни он такой же, как в стихах. Вот ведь случай, который свел меня с поэтом: горе, несчастье в нашем доме, мать рыдает… Но разве место мудрого не в доме печали? Если бы у всех людей было бы понемногу от Махтумкули: чуточку его ума, немного его доброты, нежности к родной земле. О Аллах, почему ты создал людей такими алчными? Почему они ак жаждут крови? Зачем им чужие земли, невольники, золото? Почему, о Аллах, ты, который создал