Михаэль - Герман Банг

ГЕРМАНЪ БАНГЪ.

МИХАЭЛЬ.

ГЕРМАНЪ БАНГЪ.

СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ.

Томъ третій.

Книгоиздательство „Современное Творчество“.

МИХАЭЛЬ.

Романъ.

Переводъ Р. Бреннера.

Теперь я могу умереть спокойно: я видѣлъ великую страсть.

1.

Учитель отворилъ дверь и вышелъ на балконъ. Его глаза были слегка прищурены: быть-можетъ они старались всмотрѣться въ произведеніе, которое уже начинало покидать его мысли, а можетъ-быть ихъ слѣпилъ дневной свѣтъ.

Онъ сѣлъ на свое обычное мѣсто. Могучая черная борода его, изборожденная волнистыми бѣлыми нитями, свисала у него почти до самой баллюстрады, и послѣ оконченнаго дневного труда, его руки, точно они опирались о несокрушимую стѣну, крѣпко сжали желѣзныя перила.

Михаэль, какъ всегда, сидѣлъ облокотившись о баллюстраду и задумчиво смотрѣлъ въ даль. Нѣсколько набросковъ, повидимому забытыхъ, лежали у него на колѣняхъ,

Въ дверяхъ появился слуга съ прибывшими за день письмами и визитными карточками, которыя онъ на подносѣ подалъ учителю. Учитель принялся просматривать карточки, и одна за другой онѣ снова падали на подносъ, словно на нихъ не стояло имени. И только одну онъ оставилъ себѣ, сунувъ ее въ верхній жилетный карманъ.

Потомъ онъ взялся за газеты. Большинство были подъ бандеролями съ полосатыми синими печатями.

— О чемъ пишутъ? — спросилъ Михаэль, поднявъ голову.

— О выставкѣ въ Мельбурнѣ.

— Что? — спросилъ Михаэль и взглянулъ на Клода Зорэ.

— То, что обыкновенно пишутъ, — сказалъ учитель (когда онъ говорилъ, у него только слегка пріоткрывались губы), и отодвинулъ отъ себя ворохъ газетъ.

Михаэль приподнялся въ своемъ низкомъ креслѣ и на перилахъ развернулъ передъ собою газеты; отъ волненія онъ ежеминутно оправлялъ свисавшую ему на лобъ прядь своихъ длинныхъ темныхъ волосъ, какъ-будто они мѣшали ему читать.

Учитель сидѣлъ не шевелясь. Взглядъ его былъ устремленъ на Тюльерійскій садъ, гдѣ нарождающійся вечеръ уже клонилъ свою переливающуюся пелену на плечи статуй, уже сгущалъ тѣни лавровыхъ деревьевъ; и въ этомъ взглядѣ его появилось выраженіе — такое же какъ у его предковъ-крестьянъ, когда они въ канунъ праздника сидятъ передъ своими пашнями.

Клодъ Зорэ повернулъ голову.

— Ты вѣдь не умѣешь читать по-англійски, — сказалъ онъ.

— Все же, кое-какъ, — сказалъ Михаэль, и продолжалъ сидѣть, нагнувшись надъ газетами изъ Мельбурна.

Учитель поднялъ наброски, которые соскользнули съ колѣнъ Михаэля, и принялся ихъ разсматривать: опять пара распростертыхъ женскихъ тѣлъ. На одномъ наброскѣ голова была не то неокончена, не то забыта. На другомъ — только одно бедро.

Дальше этого Михаэль не шелъ. Ему хорошо удавалась грудь, бедро, затылокъ, шея, но никогда онъ не охватывалъ цѣлаго.

— Но, — и учитель немного отставилъ отъ себя наброски — рисунокъ хорошъ.

— Да, онъ хорошъ.

Учитель улыбнулся.

Понятно, онъ уже успѣлъ подписать подъ ними свое имя. На каждомъ завалящемся этюдѣ, со свойственнымъ ему странно-плавнымъ или вѣрнѣе вязаннымъ почеркомъ, ибо каждая буква сливалась съ другою, постоянно стояло: Эженъ Михаэль, и черта подъ фамиліей была точно выткана со своими тремя точками.

Клодъ Зорэ снова поднялъ голову, и независимо отъ собственной воли, глаза его впитывали въ себя цвѣтъ неба, который, по мѣрѣ нарастанія сумерекъ, становился все блѣднѣе и блѣднѣе, заволакиваясь странной синевой, напоминавшей первые предразсвѣтные проблески лѣтняго утра.

И Михаэль также поднялъ голову и посмотрѣлъ на небо. Всегда, когда онъ принималъ такое положеніе, какъ въ этотъ моментъ, его темные волосы шлемомъ вздымались у него надъ головой.

— Какъ странно окрашено небо, — замѣтилъ онъ и снова углубился въ чтеніе, а снизу въ это время доносился шумъ съ улицы Риволи, бушующимъ потокомъ звуковъ, въ которомъ невозможно было разслышать отдѣльныхъ нотъ.

Нѣсколько мгновеній оба молчали, пока Михаэль снова не поднялъ глаза и долгимъ взглядомъ не посмотрѣлъ на небо:

— Знаешь, — сказалъ онъ, — не странно ли? Точно такой же цвѣтъ я наблюдалъ въ майскія утра надъ Граджиномъ.

Учитель усмѣхнулся:

— Неужели ты вставалъ такъ рано?

— Въ то время да, — сказалъ Михаэль, продолжая читать.

Учитель машинально свернулъ наброски Михаэля и, держа ихъ въ своей сжатой рукѣ, наблюдалъ за читающимъ:

Какъ окрѣпли его члены за послѣднее время. Тѣло его пріобрѣло мускулатуру. Онъ выросъ. Эти линіи — и Клодъ Зорэ невольно провелъ по воздуху свернутыми въ трубку набросками — измѣнились съ тѣхъ поръ, какъ я писалъ его „Аликвіадомъ“ и „Побѣдителемъ“.

Положимъ, съ тѣхъ поръ прошло уже пять лѣтъ — и въ глазахъ учителя появилось выраженіе, точно онъ мысленно читалъ обозначенія годовъ, непрерывной цѣпи годовъ на своихъ собственныхъ картинахъ, — да, въ самомъ дѣлѣ, уже пять лѣтъ какъ онъ написалъ своего „Побѣдителя“, и болѣе пяти протекло съ тѣхъ поръ, какъ онъ работалъ надъ этюдами Граджина.

Какъ ясно онъ помнитъ то время. Атмосфера Праги: какъ странно она походила на атмосферу Монмартра, — тѣ же тона, то же настроеніе… И то было въ Прагѣ, когда къ нему явился Михаэль.

Каждый вечеръ, когда онъ возвращался съ Граджина, швейцаръ гостиницы говорилъ ему:

„Этотъ молодой человѣкъ пришелъ“, и каждый вечеръ онъ отвѣчалъ: „Завтра“. Пока въ одинъ прекрасный вечеръ онъ наконецъ не бросилъ въ изступленіи: „Опять, ну пускай его войдетъ“. И Михаэль вошелъ въ его комнату, и остановился въ дверяхъ, слегка пригнувъ колѣна, съ поблѣднѣвшимъ лицомъ, съ каплями пота на лбу — жемчужина къ жемчужинѣ.

„Ну что вамъ угодно?“

„Показать вамъ кое-что, учитель.“

„Что именно?“

„Нѣсколько рисунковъ, учитель.“

„Такъ. Развѣ въ вашемъ возрастѣ рисуютъ? Дайте сюда?“

И онъ принялся разсматривать пачкотню, ибо это было ничто иное. Но среди этой пачкотни ему попалось нѣсколько набросковъ женской натуры, которые несмотря на все…

— Садитесь, проговорилъ онъ: — если когда нибудь изъ васъ выйдетъ художникъ, то вамъ, во всякомъ случаѣ, придется учиться писать только женщинъ.

При этомъ онъ взглянулъ на Михаэля, который не сѣлъ, не сдвинулся съ мѣста. Все еще блѣдный, съ лицомъ, покрытымъ потомъ, стоялъ онъ передъ нимъ — и на этой статуѣ страха, казалось, лежало что-то еще, что-то такое, что приковало его глаза, ибо учитель внезапно заговорилъ такимъ тономъ, какимъ произносятъ слова привѣтствія, въ которыя желаютъ вложить оттѣнокъ ласки.

— Гмъ, послушайте, если въ теченіе года вы принесете мнѣ картину, женскую натуру, которая будетъ написана какъ-слѣдуетъ… тогда мы съ вами поговоримъ. А, вообще говоря, я не господинъ Бонна, я не даю уроковъ.

И