Михаэль - Герман Банг

— Сколько вамъ лѣтъ?

— Семнадцать, учитель.

— А какъ васъ зовутъ?

— Михаэль, — отвѣтилъ онъ, опустивъ голову.

Нѣтъ, никогда еще ему не приходилось встрѣчать человѣка, все существо котораго было бы до такой степени проникнуто выраженіемъ о д н о г о единственнаго чувства: — страха. Онъ протянулъ ему руку:

— Прощайте, — сказалъ онъ и почувствовалъ какъ холодна была рука Михаэля.

— Прощайте, учитель, — отвѣтилъ Михаэль, и снова опустилъ голову, пока за нимъ не захлопнулась дверь…

Клодъ Зорэ все еще смотрѣлъ на блѣд-

(здесь пропуск текста в оригинальном издании)

Куда собственно дѣвались эти этюды Градшина? Онъ никогда ими не пользовался. Когда онъ вернулся изъ Праги, имъ внезапно овладѣлъ (онъ вспомнилъ объ этомъ) ни съ того, ни съ сего, безъ всякой видимой причины, одинъ изъ тѣхъ приступовъ полнаго безпамятства и томительной душевной пустоты, въ теченіе которыхъ онъ днями и мѣсяцами блуждалъ какъ медвѣдь въ клѣткѣ, въ сознаніи собственнаго безсилія, или предавался тому чудовищному опьяненію, когда недѣли становились для него одною ночью, сквозь которую ему мерещились слабыя воспоминанія о глухой жаждѣ забвенія и сна.

Да, какъ-разъ въ то время имъ овладѣлъ этотъ приступъ, этотъ проклятый приступъ. Почти полгода тянулся онъ. За это время появился Михаэль съ своей картиной — нагой женщиной, распростертой на лугу. Долгіе мѣсяцы длилось это состояніе, пока внезапно, почти не думая, не разсуждая, не сознавая, онъ, въ мозгу котораго, обычно, образы и мысли носились по полгоду, по году, мучая его, пока онъ ихъ не отшвыривалъ отъ себя какъ мельничный жерновъ — пока онъ совершенно внезапно не приступилъ къ большому полотну: „Аѳиняне ждутъ отвѣта оракула“, въ которомъ ему наконецъ-то посчастливилось изобразить жалкій человѣческій страхъ смерти, и въ задній планъ котораго онъ помѣстилъ Михаэля, со слегка пригнутыми колѣнами, какъ разъ такимъ, какимъ онъ стоялъ тогда въ Прагѣ, въ дверяхъ.

И послѣ „Страха“ онъ написалъ „Побѣдителя.“

Михаэль поднялъ голову.

— Знаешь, что тутъ написано, — спросилъ онъ. Учитель не отвѣчалъ.

Сквозь блѣдный воздухъ, на крыши Лувра ложилась закатная багряность неба, какъ отблескъ пожара.

— Знаешь, что тутъ написано? — повторилъ Михаэль.

И, словно затвердивъ наизусть, онъ проговорилъ въ пространство: „Здѣсь написано: Получается впечатлѣніе, точно имя Франціи высоко поднялось надъ всѣмъ, поддерживаемое могучими руками Клода Зорэ.“

Выраженіе лица учителя не мѣнялось, и Михаэль, опершись головою о руки, произнесъ въ вечерніе сумерки:

— Быть тѣмъ, о комъ такъ пишутъ!

Учитель улыбнулся:

— Да, да, Михаэль, этотъ человѣкъ вѣроятно умѣетъ владѣть кистью, — сказалъ онъ, съ какой-то надменностью швырнувъ эти послѣднія слова.

Внезапно онъ измѣнилъ тонъ.

— Тебѣ бы слѣдовало перепрыгнуть черезъ эту рѣшетку — сказалъ онъ, ударивъ руками по периламъ.

— Зачѣмъ?

Въ то время какъ они молчали, внизу раздавались звонки велосипедистовъ.

— Зачѣмъ? — спросилъ Михаэль и тихо прибавилъ: — зачѣмъ ты меня спрашиваешь все объ одномъ и томъ же.

Учитель не отвѣчалъ.

И Михаэль продолжалъ все тѣмъ же тихимъ голосомъ, и румянецъ внезапно окрасилъ его склоненное лицо: — могу я тебѣ кое-что сказать?

— Что хочешь.

— Неужели ты не понимаешь…! неужели ты не хочешь понять, что… что когда я читаю все то, что тутъ написано, — о томъ какъ твои картины переживутъ столѣтія подобно картинамъ великихъ мастеровъ и что люди будутъ смотрѣть на нихъ, спустя такой промежутокъ времени, какой мы даже не въ силахъ себѣ вообразить…

Клодъ Зорэ покачалъ головой:

— Никто, — сказалъ онъ, — не знаетъ будущаго.

И указывая своей поросшей волосами рукой на Лувръ, онъ сказалъ, и голосъ его звучалъ такъ же какъ передъ тѣмъ:

— Пойди, сходи туда напротивъ и посмотри, сколько изъ безсмертныхъ уже умерли.

Михаэль поднялъ голову:

— Ты знаешь, что ты не умрешь. Когда я гляжу на тебя, въ то время когда ты работаешь, я вижу по твоему лицу: — ты, знаешь, что не пишешь для тѣхъ, которые теперь въ живыхъ.

Учитель засмѣялся:

— Какъ же я выгляжу, когда работаю?

— Ты улыбаешься, — сказалъ Михаэль.

Клодъ Зорэ снова засмѣялся, здоровымъ, столь характернымъ для него смѣхомъ крестьянина:

— Да, ибо я знаю, что мои современники ничего не смыслятъ.

— Нѣтъ, — сказалъ Михаэль и покачалъ головой, — ты улыбаешься, потому что знаешь, что тѣ, которые придутъ, поймутъ тебя.

— Но, — и онъ опустилъ голову, — поэтому ты и поймешь, когда я… когда я себѣ говорю…

— Что, — спросилъ учитель.

— Когда я себѣ говорю, — и Михаэль заговорилъ быстро, какъ человѣкъ, которому стыдно, — это т в о е тѣло, которое онъ пишетъ.

Онъ быстро выпрямился, какъ будто его душевному порыву не хватало воздуха:

— Это ты, кого онъ дѣлаетъ безсмертнымъ.

Онъ умолкъ на мгновеніе, и когда онъ снова садился, то сказалъ: — Вѣдь ты понимаешь, что съ моимъ тѣломъ (онъ подыскивалъ слово и внезапно нашелъ его) ты не долженъ поступать какъ съ тѣломъ другого.

Михаэль умолкъ и учитель также не сказалъ ни слова. Тяжелый грохотъ электрическихъ трамваевъ долеталъ снизу, какъ шумъ гигантскаго плуга, пытающагося расколоть землю.

Затѣмъ учитель проговорилъ, въ сумерки:

— Когда-нибудь ты дашь больше, чѣмъ твое тѣло.

— Что?

— Все, — прозвучалъ сквозь мракъ голосъ учителя.

Они снова замолчали, пока Михаэль не спросилъ, почти шепотомъ, перегнувъ голову черезъ перила рѣшетки:

— Скажи, какая она была собой?

— Кто?

Михаэль колебался мгновеніе, пока не промолвилъ также тихо:

— Твоя жена.

Черты лица учителя не измѣнились.

— Ты ее видѣлъ, — сказалъ онъ, не трогаясь съ мѣста.

Михаэль задумчиво смотрѣлъ въ сумерки.

— Да, — сказалъ онъ, слегка шевельнувъ головою, не рѣшаясь повернуть ее. И онъ опять почувствовалъ, тотъ же испугъ, почти тотъ же самый страхъ, который нѣкогда овладѣлъ имъ, и причину котораго онъ не въ состояніи былъ себѣ уяснить: когда учитель привелъ его на кладбищѣ въ Монтрё, и онъ стоялъ передъ статуей, единственной когда-либо созданной учителемъ: склоненная, съ задумчивымъ взглядомъ, женщина сидитъ, держа въ рукахъ разбитый кувшинъ. Возлѣ ея ноги (какой усталой казалась эта нога) было выцарапано „Маrіа“.

— Но, — сказалъ Михаэль и голосъ его слегка дрожалъ, а въ воображеніи своемъ онъ продолжалъ видѣть лицо бѣлой женщины: — какая же она была собой?

Клодъ Зорэ сидѣлъ все также неподвижно и голосъ его звучалъ также какъ и