Михаэль - Герман Банг

— Она была моей землячкой, — сказалъ онъ и снова замолчалъ.

Михаэль не чувствовалъ, какъ поблѣднѣло его лицо и какъ дрожали его руки.

— Но, — продолжалъ учитель, и звукъ его голоса не измѣнился, — не говори обо мнѣ.

Клодъ Зорэ всталъ и прошелъ мимо своего питомца, который по какой-то ассоціаціи идей тихо спросилъ:

— Кто-жъ тогда счастливъ?

Учитель отвѣтилъ:

— Да, кто же? Тотъ кто получаетъ, потому что самъ даетъ.

Михаэль взглянулъ на учителя.

— Вѣдь ты все отдалъ, — сказалъ онъ.

Учитель остановился. Вѣтеръ, пронесшійся надъ садомъ Тюльери, слегка шевелилъ его волнистую бороду.

— Я ничего не далъ жизни, — сказалъ онъ.

Михаэль не слушалъ. Въ воображеніи своемъ онъ продолжалъ видѣть могилу, женщину и ея задумчивый взглядъ на разбитый сосудъ, и ея смертельно усталыя руки.

И учитель повторилъ свои слова, и внезапно ухо Михаэля уловило одно изъ нихъ.

И глубоко вздохнувъ — онъ не зналъ какое бремя онъ тайно свалилъ съ своей души — онъ сказалъ и улыбнулся, такъ что показались его бѣлые крѣпкіе зубы:

— Да. Жизнь.

При звукѣ Михаэлева голоса учитель повернулъ голову и остановился какъ вкопанный; выраженіе его лица внезапно измѣнилось, и онъ глядѣлъ на своего питомца все болѣе и болѣе расширяющимися глазами. Онъ смотрѣлъ на него съ правой стороны. Губы профиля были чувственно-открыты; казалось, онѣ сильно дышали, а лобъ (учитель замѣтилъ это впервые) какъ-то странно загибался кверху.

— Михаэль, — сказалъ онъ, и трудно было различить: былъ ли то человѣкъ, или художникъ, кто удивлялся, — да вѣдь у тебя два лица.

Легкій румянецъ скользнулъ по лицу Михаэля.

— Это я знаю — сказалъ онъ и смущенно разсмѣялся.

И тотчасъ же прибавилъ: — Странно.

Михаэль отвернулся и оба замолчали.

Кругомъ, на площади зажглись электрическіе фонари. Когда они вспыхивали, то казалось, что это прыгаютъ блуждающіе огоньки. Снизу доносился уличный шумъ, какъ разбивающійся о берега бушующій потокъ.

Учитель стоялъ, облокотившись о перила, все съ тѣмъ же выраженіемъ лица.

Въ дверяхъ появился слуга.

— Столъ накрытъ, — сказалъ онъ.

— Благодарю.

Клодъ Зорэ, удаляясь въ комнаты, прошелъ мимо Михаэля.

— Брось „славу“ въ огонь, — сказалъ онъ, указывая на газеты, и нагнулся, чтобы поднять одну изъ нихъ.

— Ты уронилъ карточку, -сказалъ Михаэль и поднялъ съ пола визитную карточку, которую учитель сунулъ въ жилетный карманъ.

— Да, — сказалъ слуга, ожидавшій въ дверяхъ, — madame ждетъ отвѣта.

— Ахъ, вотъ-что, — сказалъ учитель, — такъ это она. Скажите, что сегодня вечеромъ я дома.

Слуга удалился.

Михаэль держалъ карточку, такъ чтобы на нее падалъ свѣтъ отъ двери.

— Княгиня Люція Цамикова.

— Женщина, которая желаетъ, чтобы съ нея писали портретъ, — сказалъ учитель.

Михаэль смѣялся, когда повторялъ незнакомое ему имя. Съ газетами въ карманѣ, онъ спустился въ мастерскую; тамъ онъ бросилъ ихъ въ топившійся каминъ, а самъ усѣлся передъ нимъ на скамеечкѣ. Отъ пламени пылавшей бумаги, красный отблескъ ложился на его лицо.

Учитель остановился на мгновеніе.

— Ты придешь? — сказалъ онъ, — сегодня тутъ обѣдаютъ Адельскіольды.

Учитель ушелъ.

Михаэль продолжалъ сидѣть на своей скамеечкѣ. Въ каминѣ, отъ сгорѣвшей бумаги, ложилась на угли сѣрая пелена пепла и пыли,

2.

Клодъ Зорэ подъ-руку съ фру Адельскіольдъ шагнули по тремъ блестящимъ бѣлымъ ступенямъ и спустились въ столовую. За ними слѣдовали Адельскіольдъ и господинъ де-Монтьё.

Чарльсъ Свитъ, который шелъ рядомъ съ Михаэлемъ, замѣтивъ на рукѣ послѣдняго перстень, спросилъ:

— Что это за перстень?

— Египетскій, — отвѣтилъ Михаэль и поднялъ руку, — подарокъ учителя.

— Ну, конечно, — сказалъ Свитъ, — въ слѣдующій разъ онъ вамъ навѣрно подаритъ пару ножныхъ запястій.

Всѣ сѣли по мѣстамъ, и горничныя въ бѣлыхъ чепчикахъ разносили супъ. Разговоръ снова зашелъ о драгоцѣнностяхъ: о древнихъ драгоцѣнностяхъ, о какомъ-то сирійскомъ сосудѣ, пріобрѣтенномъ герцогомъ Рошефуко и о новыхъ пріобрѣтеніяхъ Лувра, надъ которыми всѣ смѣялись.

Фру Адельскіольдъ подняла свои тяжелыя отъ брилліантовъ руки и сказала:

— Я не люблю древнихъ перстней. Никогда не знаешь на чьихъ рукахъ они красовались. Мнѣ кажется, они приносятъ несчастье.

Чарльсъ Свитъ сказалъ, засмѣявшись:

— Не думаете ли вы, что такой перстень пролежалъ двѣ тысячи лѣтъ въ землѣ и впиталъ въ себя несчастье?

Фру Адельскіольдъ отвѣтила:

— Не знаю. Вѣроятно это воображеніе. А кромѣ того я боюсь покойниковъ.

Адельскіольдъ, который, несмотря на свое пятнадцатилѣтнее пребываніе въ Парижѣ, съ трудомъ владѣлъ языкомъ, замѣтилъ на это:

— Алиса суевѣрна, какъ хозяйка въ Сѣромъ Медвѣдѣ.

Учитель улыбнулся, вспомнивъ про старую хозяйку „Медвѣдя“ въ Сэнъ-Мало, гдѣ онъ, — постоянно привыкшій работать въ одиночествѣ, чуравшійся всякихъ художническихъ колоній, показывавшійся всюду въ сопровожденіи только одного Михаэля, провелъ цѣлое лѣто вмѣстѣ съ Адельскіольдами; но вотъ выраженіе его лица измѣнилось и онъ сказалъ:

— Она была такая же суевѣрная, какъ и моя старуха-мать.

Молодой герцогъ опустилъ голову (отъ нея шелъ тонкій ароматъ, какой обыкновенно распространяютъ мази и эссенціи) и сказалъ:

— Въ нашей семьѣ всѣ вѣрятъ въ предсказанія.

Прямо невѣроятно, — замѣтилъ Свитъ, который обычно говорилъ съ какой-то странной порывистостью, сопровождаемой особыми своеобразными жестами, столь характерными для лицъ еврейскаго происхожденія, — суевѣріе распространяется буквально по всему Парижу, и особенно сильно въ нашихъ кругахъ.

Герцогъ повернулъ голову и сказалъ, обращаясь къ господину Свиту, и въ голосѣ его звучала большая почтительность:

— Да развѣ это непонятно? Я полагаю, что всѣ тѣ, которые ищутъ связи между явленіями, неизбѣжно наталкиваются на необъяснимое.

Учитель обернулся и взглянулъ на молодого человѣка.

— Вы правы, Монтьё, — замѣтилъ онъ — что-бы объяснить себѣ необъяснимое, приходиться сперва искать само необъяснимое.

— Нѣтъ, это ужъ слишкомъ, — воскликнулъ господинъ Свитъ, сильно жестикулируя руками, — въ концѣ-концовъ ты еще сдѣлаешься астрологомъ. Скоро во всемъ Парижѣ не найдется такого мѣста, гдѣ не читали бы по звѣздамъ и не гадали бы по рукѣ.

— Я не говорю, что слѣдуетъ искать какой-либо связи, — сказалъ учитель.

Но тутъ фру Адельскіольдъ быстро наклонилась надъ столомъ и сказала:

Не считаете ли вы и хиромантію за суевѣріе? Всѣхъ разсмѣшила эта порывистость и даже гнѣвъ, которые прозвучали въ ея голосѣ (исключая герцога, голубые глаза котораго на мгновеніе остановились на обнаженной груди фру Адельскіольдъ) и господинъ Свитъ сказалъ:

— За что же иное я долженъ ее считать?

Фру Адельскіольдъ замѣтила какъ раньше:

— Съ вами трудно спорить, вы вѣдь вообще не вѣрите ни во что на свѣтѣ. Но что