Михаэль - Герман Банг

И она разсказала нѣсколько случаевъ съ ея знакомыми, которымъ было предсказано по рукѣ.

— Лица, знающіе хиромантію, гадая по рукѣ, говорили имъ о такихъ вещахъ, которыя они ни какъ не могли знать. Говорили о томъ, что было раньше, о томъ, что можетъ случиться — словомъ обо всемъ, и все исполнилось.

— А они также предсказывали и будущее? —

спросилъ господинъ де-Монтьё и на мгновеніе поднялъ глаза.

— Да, все, и даже будущее… и все исполнилось.

Учитель улыбнулся.

— Я бы никогда никому не позволилъ гадать мнѣ по рукѣ, и даже если бы я вѣрилъ въ это.

— Почему?

— Охъ, — замѣтилъ учитель, — въ моемъ возрастѣ тайна будущаго заключается т о л ь к о въ томъ, что въ этомъ будущемъ ничего уже не можетъ случится.

Господинъ де-Монтьё опустилъ голову.

— Но вы забываете о т в о р ч е с т в ѣ.

— О да, — отвѣчалъ Клодъ Зорэ, голосъ котораго прозвучалъ нѣсколько громче, и даже нетерпѣливѣе, — придется много писать.

— А я — сказалъ Михаэль, который вообще очень рѣдко вступалъ въ разговоры, — я страшно хотѣлъ бы, чтобы кто-нибудь погадалъ мнѣ по рукѣ.

— И что вы хотѣли бы узнать? — спросилъ господинъ Свитъ.

Михаэлевы щеки покрылись румянцемъ.

— Вообще, что-нибудь о своемъ будущемъ.

Господина Свита разсмѣшила интонація, съ которой были сказаны эти слова, но Адельскіольдъ поднялъ свою большую голову.

— Впрочемъ, Алиса никогда не прибѣгала къ хиромантіи.

— Никогда? — то былъ герцогъ.

— Нѣтъ, — сказала фру Адельскіольдъ, — я не рѣшаюсь.

И съ легкимъ смѣхомъ, внезапно черкнувшемъ по угламъ ея рта первыя складки тридцати двухъ годовъ, она сказала:

— Я боюсь услышать что-нибудь о моей смерти.

— Вы? — спросилъ господинъ Свитъ и взглядъ его упалъ на ея крѣпкій станъ и на прекрасную бѣлую грудь, гдѣ синія жилки переплетались кружевной вуалью.

— Да, — отвѣтила фру Адельскіольдъ, и заговорила съ невольнымъ волненіемъ, большемъ, быть можетъ, чѣмъ она того желала. — странно, но временами на меня находитъ такой чудовищный страхъ смерти, что я не знаю куда бѣжать отъ ужаса. Иногда, среди ночи, — и она попыталась улыбнуться, — мнѣ приходиться будить несчастнаго Александра, мы зажигаемъ всѣ свѣчи въ домѣ и онъ играетъ мнѣ что-нибудь на роялѣ… иначе я не рѣшаюсь оставаться въ кровати.

Всѣ посмотрѣли на фру Адельскіольдъ. Какой-то тусклый блескъ разлился по ея лицу, по груди, по всей ея фигурѣ, вплоть до краевъ ея красновато-коричневаго платья.

— Да, — сказала она, проведя рукою по своему лбу, и прибавила уже въ иномъ тонѣ, — это прямо смѣшно.

Господинъ Свитъ, все еще не отрывавшій отъ нея своихъ глазъ, замѣтилъ съ еле замѣтной улыбкой:

— Это все оттого что вы такая здоровая.

Господинъ де-Монтьё, настолько поблѣднѣвшій, что можно было подумать будто его заразила блѣдность фру Алисы, проговорилъ еле слышно, устремивъ свой взоръ на пламя канделябръ:

— Не знаю: дѣйствительно ли такъ тяжело умереть въ вечеръ одного изъ тѣхъ дней, когда человѣкъ жилъ…

Фру Алиса кинула ему быстрый взглядъ и снова потупила глаза.

— Или Монтьё, — сказалъ учитель, — въ тотъ вечеръ, въ который видѣлъ, какъ живутъ другіе.

Адельскіольдъ сидѣлъ, словно не слышалъ разговора. Вся его душа, казалось, сосредоточилась въ его глазахъ, прикованныхъ къ фру Алисѣ. Потомъ онъ проговорилъ:

— Скоро мы поѣдемъ въ Нормандію.

Господинъ де-Монтьё быстро обернулся:

— Правда? — сказалъ онъ.

— Да, — отвѣтилъ Адельскіольдъ, — говорятъ мѣстный климатъ успокоительно дѣйствуетъ на нервы.

Свитъ, не желавшій бросать тему о смерти, замѣтилъ: — Для меня смерть — просто конецъ жизни, — а Михаэль, все еще разсматривавшій фру Адельскіольдъ, прибавилъ — я никогда не боялся смерти, и даже тогда, когда болѣлъ тифомъ, когда всѣ думали, что я умру.

— Почему вы не боялись, Михаэль? — спросилъ герцогъ, глаза котораго, при звукѣ Михаэлева голоса, казалось, пробудились отъ ихъ печальной задумчивости.

Михаэль откинулъ назадъ голову, такъ что пышные волосы его, короною поднялись надъ его лбомъ.

— Потому что я самъ въ нее не вѣрилъ, — сказалъ онъ.

Господинъ де-Монтьё засмѣялся, а фру Алиса, желавшая перемѣнить тему разговора, сказала, посмотрѣвъ на потолокъ, гдѣ бѣлый фаянсовый рисунокъ покрывалъ громадное зеркальное стекло:

— Какой прекрасный рисунокъ.

Учитель, которому, несмотря на его двадцатилѣтнюю міровую славу, все еще льстило, когда кто-нибудь хвалилъ его домъ, пріобрѣтенный имъ за нѣсколько милліоновъ (чтобы не отстать отъ „другихъ“) указалъ на свой бокалъ, который какъ разъ въ это время, горничная наполняла шампанскимъ. — Вотъ хорошая вещь, — сказалъ онъ и поднялъ бокалъ, въ которомъ желтое вино, сверкая, играло въ англійской шлифовкѣ. Нѣсколько мгновеній онъ продержалъ его въ рукѣ. На него иногда находила эта унаслѣдованная отъ предковъ жажда показывать свое добро.

Горничныя не переставали подливать шампанское, которое Свитъ пилъ, мѣшая съ сельтерской водой, а Михаэль, по поводу этихъ бокаловъ, прибавилъ быстро и громко:

— Они изъ Лондона и исполнены по рисунку Джонса.

Фру Адельскіольдъ, чтобы получше разсмотрѣть шлифовку, держала бокалъ въ своей вытянутой рукѣ и вдругъ ея взглядъ упалъ на Михаэля, и она смѣясь обратилась къ учителю:

— У Михаэля раскрываются глаза.

— Въ какомъ смыслѣ? — спросилъ Михаэль, въ то время какъ всѣ разсмѣялись; и Свитъ сказалъ:

— Да, да, онъ подрастаетъ.

Учитель улыбнулся:

— Для женщинъ у него всегда имѣлся точный взглядъ.

И возвращаясь къ тѣмъ же мыслямъ, которыя одолѣвали его тогда, на балконѣ, онъ прибавилъ:

— А вы видѣли его наброски?

— Нѣтъ, нѣтъ, — воскликнулъ Михаэль, вскочивъ съ мѣста.

И учитель сказалъ мажордому, который, какъ статуя, стоялъ передъ громаднымъ буфетомъ:

— Принесите ихъ сюда.

— Нѣтъ, нѣтъ, — снова воскликнулъ Михаэль.

— Принесите ихъ сюда.

Всѣ смѣялись надъ Михаэлемъ, который отъ смущенія покраснѣлъ какъ ракъ.

— Итакъ Михаэль, теперь мы посмотримъ ваши произведенія, — сказала фру Адельскіольдъ, и всѣмъ стало весело. Адельскіольдъ постоянно смѣялся такъ громко, что казалось будто смѣется все его громадное тѣло — и при этомъ, обычно, смѣхъ фру Адельскіольдъ умолкалъ.

— Быть можетъ намъ предстоитъ увидѣть еще что-нибудь получше — сказалъ Свитъ.

Мажордомъ вернулся съ папкой Михаэля подъ мышкой.

— Нѣтъ, теперь ужъ ничего не подѣлаешь, — сказалъ господинъ де-Монтьё, — теперь мы желаемъ ихъ посмотрѣть.

Михаэль вздумалъ у него отнять наброски, но Монтьё крѣпко держалъ папку.

Листы переходили изъ рукъ