Михаэль - Герман Банг

въ руки, причемъ у каждаго въ отдѣльности, при ихъ разсматриваніи, было иное выраженіе въ глазахъ. Адельскіольдъ невольно вздернулъ рукавами фрака, обнаживъ манжеты. Когда онъ бывалъ занятъ, у него постоянно являлось это желаніе: освободить свое сильное тѣло отъ одежды; писалъ онъ обыкновенно полуодѣтымъ.

— Ахъ чортъ возьми, но гдѣ же онъ это видѣлъ? — воскликнулъ онъ, взглянувъ на Михаэля.

Онъ провелъ своей большой рукой по одному новому наброску.

Ахъ чортъ возьми, да гдѣ же онъ это видѣлъ, — повторилъ Адельскіольдъ, обращаясь къ учителю, который выпрямившись сидѣлъ въ своемъ стулѣ; его могучая борода почти касалась скатерти.

— Вѣроятно въ Богеміи, — сказалъ онъ и взоръ его, въ это время, былъ устремленъ на Михаэля, на узкомъ лицѣ котораго отъ волненія блестѣли синіе глаза.

— Во всякомъ случаѣ не во снѣ, — замѣтилъ господинъ Свитъ, державшій набросокъ въ вытянутой рукѣ; а герцогъ, въ это время, отвелъ свой взглядъ отъ наброска бывшаго у него въ рукѣ и посмотрѣлъ на фру Адельскіольдъ, у которой листы быстро, одинъ за другимъ, скользили на скатерть.

— Я всегда такъ думалъ, Михаэль, — сказалъ господинъ Свитъ, и взглянулъ на Михаэля тѣмъ особеннымъ взглядомъ, который сдѣлалъ изъ его расы величайшихъ критиковъ міра, — что вы можете стать опаснымъ для женщинъ.

— Почему? — спросилъ Михаэль и разсмѣялся, смущенный.

Господинъ Свитъ отложилъ листъ въ сторону и произнесъ циничнымъ тономъ, какимъ онъ обычно билъ людей по лицу:

— Потому что женщины отлично знаютъ тѣхъ, кто имъ готовъ отдать цѣликомъ всего себя.

— И, — продолжалъ онъ, — онѣ все меньше и меньше находятъ мужчинъ, которые готовы имъ отдать всего себя.

Герцогъ медленно повернулъ голову.

— Вы думаете?

— Я въ этомъ увѣренъ. И причина ясна. Современный мужчина, прежде всего вынужденъ думать о деньгахъ. Женщинѣ приходится довольствоваться тѣмъ, что остается на ея долю.

— Я этому не вѣрю, — сказалъ Адельскіольдъ, взглянувъ на жену.

— Вотъ какъ? — сказалъ господинъ Свитъ и взглядъ его быстро скользнулъ по Адельскіольду. А тѣмъ не менѣе это такъ. Да это и понятно: нѣкоторые мужчины изъ-за любви дѣлаются рабочими скотами; но когда они

работаютъ они теряютъ какъ любовники — только потому что работаютъ. Вотъ и все.

На секунду воцарилось молчаніе; Адельскіольдъ невольно вытеръ себѣ лобъ салфеткой: точно онъ сталъ у него влажнымъ, а фру Алиса сказала, смѣясь:

— Послушайте господинъ Свитъ, сколько парадоксовъ вы выпаливаете ежедневно въ теченіе одной секунды?

Или господинъ Свитъ не разслышалъ вопроса, или онъ не хотѣлъ больше распространяться на эту тему, только онъ обернулся къ Михаэлю и сказалъ:

— Что вы скажете по этому поводу, Михаэль?

— Я въ этомъ ничего не смыслю!

Господинъ де-Монтьё быстро повернулся къ фру Адельскіольдъ и заговорилъ о книгѣ Анатоля Франса; а учитель, державшій въ рукѣ набросокъ Михаэля, замѣтилъ, обращаясь къ фру Адельскіольдъ:

— Взгляните на Михаэля… вотъ теперь… въ то время когда онъ такъ сидитъ. У мальчика два лица.

— Да, одно въ правомъ, другое въ лѣвомъ профилѣ, — отвѣтила фру Адельскіольдъ, — я это всегда знала. Но развѣ это не у всякаго человѣка?

— Два выраженія — да, — и учитель посмотрѣвъ на своего питомца тѣмъ же самымъ взглядомъ, что и тогда на балконѣ, — но не два лица.

Онъ свертывалъ между пальцами кусочекъ хлѣба, и въ то время какъ мелкія крошки сыпались на скатерть, онъ сказалъ:

— Да, но лицо человѣка мы видимъ только разъ въ пять лѣтъ и тогда только мы замѣчаемъ, что оно измѣнилось.

— Да, — сказала фру Адельскіольдъ, внезапно взглянувъ на учителя, — это правда.

И, посмотрѣвъ на пламя свѣчей, она повторила, кивнувъ головою:

— Правда.

Учитель не слышалъ ея словъ. Онъ отодвинулъ отъ себя салфетку и, опершись головою о руку, внезапно обратился къ господину Свиту: — Послушай, Чарльсъ, у меня явилась идея для картины… сегодня… недавно…

Всѣ сидѣвшіе за столомъ умолкли. Клодъ Зорэ, никогда ни съ кѣмъ не говорилъ о картинахъ, кромѣ какъ съ Михаэлемъ — никогда; онъ даже не говорилъ объ этомъ съ Чарльсомъ Свитомъ, первымъ критикомъ, признавшимъ его геній.

Клодъ Зорэ машинально взялся за свою морскую трубку, лежавшую возлѣ его прибора, которую онъ привыкъ курить за столомъ — и тогда когда у него бывали гости.

— Знаешь, я хочу писать Цезаря… у меня всегда было желаніе написать именно его. Но теперь, — и онъ посмотрѣлъ на дымъ своей трубки, которую закурилъ, — теперь я знаю какъ… я выберу моментъ, когда его ранитъ… грубый, варварскій, не сознающій своего поступка, молодой солдатъ.

Онъ остановился на мгновеніе, и потомъ прибавилъ: — Онъ его ударитъ въ ножной суставъ.

Всѣ взгляды были устремлены на Клода Зорэ. Его алмазные глаза свѣтились, какъ-будто они уже видѣли очертанія и положенія фигуръ.

Михаэль посмотрѣлъ на учителя такимъ задумчивымъ взглядомъ, точно сидѣлъ у его ногъ.

— Какой онъ будетъ собой? — спросилъ онъ такъ тихо, словно тутъ не было никого, кромѣ его и учителя.

Но учитель внезапно оборвалъ и, обращаясь къ фру Адельскіольдъ, проговорилъ уже бодрымъ тономъ:

— Вотъ эта идея и виновата въ томъ что я такой плохой хозяинъ.

И прервавъ внезапно ходъ своихъ мыслей, одолѣваемый желаніемъ доставить какое-нибудь удовольствіе окружавшимъ его — быть-можетъ и потому, что это являлось для него отдыхомъ — онъ завелъ разговоръ о президентѣ республики, котораго онъ видѣлъ во время лѣтняго праздника въ Елисейскихъ Поляхъ; онъ кивнулъ мажордому и шопотомъ сдѣлалъ ему распоряженіе.

Разговоръ о президентѣ сдѣлался общимъ. Говорили веселыми громкими голосами, какъ обычно разговариваютъ люди, мысли которыхъ ничто не тревожитъ.

Будто у супруги президента лицо — какъ раскаленный утюгъ: такъ она зашнурована.

— Но лучше всего это ея шляпы, — сказала фру Адельскіольдъ.

— Онѣ у нея развѣваются какъ хвостъ у галльскаго пѣтуха, — замѣтилъ господинъ де-Монтьё.

Господинъ Свитъ прибавилъ: — Я видѣлъ какъ она раздавала награды французскимъ матерямъ, у которыхъ семеро дѣтей. Она положительно создана для этого.

Мажордомъ вернулся съ двумя корзинами, въ которыхъ несъ нѣсколько запыленныхъ бутылокъ; откупоривъ ихъ, онъ самъ розлилъ вино въ приготовленные для этого бокалы — подарокъ принца Уэлльскаго.

— Это бургундское, — сказалъ Адельскіольдъ и поднялъ бокалъ; маленькіе голубые глаза его сіяли отъ радости, когда онъ любовался цвѣтомъ вина.

— Да, оно старо, — сказалъ учитель, — и настоящее. Этотъ виноградъ былъ шедевромъ земли.

Отставивъ въ сторону стаканъ и тарелку, онъ сидѣлъ на своемъ краю стола, широко опершись