Михаэль - Герман Банг

— Prost, — сказалъ онъ, поднявъ свой бокалъ.

И всѣ пили.

Фру Адельскіольдъ слегка откинула голову, стараясь удержать на языкѣ каплю душистаго вина, пока Чарльсъ Свитъ не вскочилъ съ мѣста и не произнесъ: „Выпьемъ въ честь Цезаря, котораго ранитъ германецъ“.

Всѣ встали и повернулись лицомъ къ учителю, Адельскіольдъ постучалъ ножомъ по тарелкѣ и Монтьё воскликнулъ, наклонивъ голову: „Да здраствуетъ Цезарь!“

„Да здраствуетъ Цезарь“, — подхватили другіе, въ то время какъ Михаэль залпомъ осушилъ бокалъ.

— Да здраствуетъ Цезарь, — крикнулъ онъ и поднялъ свой бокалъ, — да здраствуетъ Цезарь.

— Ты опьянѣешь, Михаэль, — замѣтилъ учитель.

Всѣ разсмѣялись и заговорили другъ съ другомъ.

Фру Адельскіольдъ спросила у господина де-Монтьё о дорогомъ изданіи книги Поля Бурже объ Италіи, а Адельскіольдъ заговорилъ о выставкѣ, открытой у Жоржа Пти.

— Ее устраивалъ — не господинъ Лебланъ? — спросилъ Свитъ.

— Кажется, да, — сказалъ Адельскіольдъ.

— Я не знаю большаго мошенника, чѣмъ этотъ Лебланъ, — сказалъ Свитъ, — только развѣ вотъ monsieur Жоржъ Пинеро.

Учитель сказалъ, положивъ руку на столъ:

— А чѣмъ они хуже другихъ, утаптывающихъ землю?

— Лебланъ, — продолжалъ онъ, — только прототипъ толпы и мы пользуемся его услугами, ибо онъ намъ хорошо служитъ.

— Да, — сказалъ Адельскіольдъ, который, вѣроятно, не вполнѣ повялъ учителя, — съ Лебланомъ я всегда хорошо устраивался.

Господинъ де-Монтьё заговорилъ о „Le Disciple“, и фру Адельскіольдъ сказала:

— Изъ всѣхъ его сочиненій я выше всего цѣню „Le Mensonge“.

Господинъ де-Монтьё поднялъ глаза.

— Le Mensonge?

Его вопросъ казался слишкомъ поспѣшнымъ или, можетъ-быть, неожиданнымъ, ибо фру Адельскіольдъ, щеки которой покрылись легкимъ румянцемъ, сказала:

— Изъ всѣхъ его новыхъ сочиненій.

— Я, — сказалъ герцогъ, — чаще всего читаю „Peints par eux-mêmes“.

И прибавилъ нѣсколько тише:

— И только потому, что слишкомъ хорошо понимаю ставку „героя“.

Фру Адельскіольдъ ничего не возразила, но взглядъ ея, скользнувъ по учителю, остановился на лицѣ господина де-Монтьё; Клодъ Зорэ въ это время сказалъ:

— Я никогда больше не буду читать.

— Мы читаемъ библію, — воскликнулъ Михаэль.

— Да, — сказалъ учитель, — библейскіе образы ясно видишь передъ глазами.

— Но, — сказалъ онъ, обращаясь къ герцогу, — п р е ж д е я читалъ. Я много читалъ, когда не въ состояніи бывалъ писать, и только для того, чтобы в и д ѣ т ь; вы понимаете, чтобы видѣть картины передъ своими глазами. Но вѣдь современный писатель ничего не показываетъ, — въ его творчествѣ нѣтъ ни людей, ни жизни.

— Мы, женщины Богеміи, — сказала фру Адельскіольдъ и засмѣялась, — она была урожденная Роганъ, по австрійской линіи — испоконъ вѣка увлекались чтеніемъ.

Клодъ Зорэ затянулся изъ своей трубки.

— Чтеніе разжижаетъ кровь, — сказалъ онъ.

— Да, — согласился герцогъ, и на мгновеніе замеръ съ широко раскрытыми глазами.

— О чемъ вы говорите? — спросилъ Клодъ

Зорэ, обращаясь къ Свиту, сидѣвшему противъ него.

Они опять говорили о выставкахъ.

— Да, — замѣтилъ учитель, — теперь насъ будутъ покупать въ Австраліи.

Михаэль сказалъ, обращаясь къ Адельскіольду:

— Отзывы мы имѣемъ; намъ ихъ сегодня прислали.

— Изъ Мельбурна? Въ самомъ дѣлѣ? — спросилъ Адельскіольдъ и, казалось, будто онъ путается въ словахъ, — я не получилъ ни одного.

И съ мокрымъ отъ пота лбомъ, дрожа какъ въ лихорадкѣ, онъ спросилъ — онъ, изо-дня въ день часами просиживавшій надъ газетными вырѣзками обоихъ полушарій, томимый страхомъ найти въ нихъ то, что составляло предметъ его сокровеннѣйшихъ думъ, — что онъ повторяется, что онъ двигается назадъ.

— Что тамъ написано?

И Михаэль, покраснѣвшій, ибо онъ едва просмотрѣлъ ихъ, сказалъ:

— Тамъ, между прочимъ, было написано: „Въ области французскаго пейзажа не существуетъ болѣе крупнаго виртуоза, нежели этотъ сѣверянинъ — художникъ Адельскіольдъ.

Адельскіольдъ, что было мочи, сжалъ свою салфетку.

— Виртуозъ, виртуозъ, — сказалъ онъ, котораго ничто такъ не кололо, какъ одно это слово, тревожнымъ сигналомъ возвѣщавшее ему о паденіи его таланта, — скоро техника будетъ клеймиться наравнѣ съ преступленіемъ.

— Гдѣ онѣ, эти вырѣзки? — спросилъ онъ Михаэля, и, обращаясь къ Свиту, продолжалъ: — Почитаешь этихъ людей, такъ можно подумать, что талантъ заключается только въ томъ, чтобы ничего не умѣть.

— Гдѣ эти вырѣзки? — спросилъ учитель, перегибаясь черезъ столъ, — ихъ сожгли. Я не желаю имѣть въ домѣ этотъ ворохъ бумагъ. Вѣдь я ихъ никогда не читаю. Михаэль и безъ того меня пичкаетъ этой ерундой.

Адельскіольдъ замѣтилъ: — Но надо же знать…

Учитель большимъ пальцемъ неспѣша поправилъ табакъ въ своей трубкѣ.

— Что нужно знать? Въ стариковъ вѣрятъ и ихъ знаютъ. Ихъ шарманка вертится какъ смазанная.

И вдругъ, разсмѣявшись тѣмъ особеннымъ смѣхомъ, который какъ ударъ хлыста билъ по лицу его ближнихъ, онъ сказалъ:

— Я отлично знаю, что Свитъ меня считаетъ геніемъ.

И прибавилъ нѣсколько тише:

— Этимъ онъ, отчасти, и существуетъ.

Свитъ поблѣднѣлъ подъ своей бородой и согнулъ карточку меню, которая переломилась.

— Да, я писалъ о тебѣ, — сказалъ онъ.

На мгновеніе сильный румянецъ пробѣжалъ по лицу учителя, и Адельскіольдъ, забывая про возрастъ Свита, замѣтилъ:

— Охотнѣе всего, вѣроятно, читаютъ молодыхъ.

— У молодыхъ, — возразилъ учитель и голосъ его прозвучалъ какъ раньше, — ничему не научишься. Они никогда не говорятъ правды. Да этого мы и не можемъ отъ нихъ требовать, они также хотятъ завоевать мѣсто: и для себя и для своихъ присныхъ!

Внезапно онъ снова разсмѣялся, открытымъ добродушнымъ смѣхомъ.

— Молодежь должна сперва увидѣть нашу кровь, чтобы публика могла увидѣть ихъ самихъ.

— Что-жъ, — сказалъ онъ измѣнившимся голосомъ, въ то время какъ Михаэль глядѣлъ на него широко раскрытыми глазами, — разъ человѣкъ не можетъ больше писать, онъ и перестаетъ писать.

Господинъ Свитъ чокнулся съ Михаэлемъ, въ то время какъ глаза его были устремлены на Клода Зорэ.

Фру Адельскіольдъ сказала учителю:

— Это правда, что разсказываетъ фру Зимпсонъ, будто въ этомъ году вы, наконецъ, собираетесь выставлять?

— Гдѣ? — спросилъ учитель.

— Здѣсь, въ мастерской.

— Нѣтъ, — сказалъ Клодъ Зорэ, который никогда болѣе не выставлялъ въ Парижѣ, съ тѣхъ поръ какъ въ его молодые годы парижане заставили его испытать тяжелую нужду; онъ положилъ на столъ свою трубку: — этого имъ не дождаться.

И черезъ секунду прибавилъ:

— Довольно и того, что вообще приходится продавать.