День за днем - Константин Константинов

День за днем

ЗАКАТ

В носу у бай Димитраки защекотало, он чихнул и проснулся. Спать больше не хотелось. В большой комнате царила сонная послеполуденная тишина. В окно, выходившее на юг, светило солнце, но ситцевые занавески мешали лучам проникнуть в комнату. Только один тонкий снопик, взявшийся невесть откуда, падал на лицо бай Димитраки, заставляя его жмуриться. Он передвинул подушку и с наслаждением зевнул. «Вспотел даже…» — довольно улыбнулся он. Приятная истома охватила его огромное тело, столь ласковая и сладостная, что ему было лень шевельнуть пальцем. Он ни о чем не думал, да и не мог думать — ему было приятно просто полежать еще немного, вот так, после того как он уже выспался.

Гирьки старинных деревянных часов сдвинулись, четыре раза хрипло прокуковала кукушка. Потом наступила еще более глубокая тишина. Из углов огромной комнаты распространялся едва уловимый запах старого дерева и розовой воды. Большая муха с громким жужжанием билась в стекло. Внизу, во дворе, слуга Добри набирал из колодца воду, слышалось жалобное поскрипыванье ворота. И все эти ленивые звуки доносились откуда-то издалека — вялые, утомленные, как бы полупроснувшиеся, они трепетали в знойном воздухе.

Вдруг за другим окном, находившимся в том конце комнаты, сильно закачались ветки абрикосового дерева. Несколько крупных абрикосов с глухим стуком упали на землю. Бай Димитраки встал и не обуваясь, в одних носках пошел к окну. «Опять, небось, эти бездельники, поповские пащенки шкодничают… Совести у них ни на грош…» Непутевые сыновья соседки-попадьи были грозой их улицы. Он подошел к окну, постучал в стекло пальцем и закричал: «Эй, вы там! Ни стыда у вас, ни совести! А ну-ка, живо слезайте с дерева! Не то как возьму палку!..» Ветки закачались еще сильнее, несколько черепиц упало с крыши, внизу испуганно закудахтали куры. Бай Димитраки вернулся к постели, огорченно бормоча: «Совсем без понятия пошел нынче народ… Не люди — мародеры, да и только… Разве такими были мы в их возрасте?!» Но стоило ему усесться, как хорошее настроение вернулось опять и он заулыбался: «Хорошо, однако, я сегодня вздремнул… скоро в церкви будут звонить…» Вспомнив приятное, он повернулся в сторону лестницы, ведущей вниз, и крикнул:

— Фанка!

Никто не отозвался.

— Фанка!..

— Слышу!.. — раздался снизу грудной женский голос.

— Как там, готово?

— Молоко, что ли? А как же — готово.

— Спускаться, значит?

Сойдя вниз, он увидел жену, которая сидела на лавке под навесом из вьющегося винограда. Полная, с немного растрепавшимися от жары волосами, красивыми глазами с поволокой, она сшивала пестрые лоскутки. На ее белой гладкой шее блестели похожие на мелкий бисер капельки пота. На столе, рядом с корзинкой для рукоделья, лежала книжка издательства «Светлина». Бай Димитраки отведал простокваши, потом взял на колени большого серого кота и начал его гладить. В густой тени виноградной лозы было покойно и прохладно. Черепичная крыша напротив дрожала в знойном мареве. В траве под деревьями сада стрекотали цикады. У ворот под навесом стоял кабриолет, в конюшне Добри покрикивал на молодого жеребца.

Полулежа на лавке, бай Димитраки обводил двор спокойным, хозяйским взглядом. Его радовало, что все содержится в изрядном порядке, все прибрано, ухожено как и подобает старому зажиточному дому. Вот и день выдался на славу — чистый, тихий и светлый, и абрикосы уже поспели, желтеют сквозь листву, и под навесом выметено и полито… Сердце у него наполнялось тихой радостью. Но вдруг он что-то вспомнил, быстро встал, оделся и, наказав не запаздывать с ужином, отправился в кофейню. По этим дням прибывала газета «Папагалло» и надо было пораньше прийти в кофейню, потому что кроме него некому было перевести и растолковать ее содержание.

Солнце уже начало клониться к закату. Над городком висела знойная тишина. И когда бай Димитраки вышел из дому, из соседних дворов не долетало других звуков, кроме сонного постукивания ткацких станов да жужжанья веретен. Узкая, мощенная булыжником улица была безлюдна. Только в дальнем ее конце, у дверей бани сидел, как всегда, на корточках старый банщик. Когда бай Димитраки подошел поближе и поздоровался с ним, он, опять же как всегда, встал и почтительно ответил:

— Эвалла, эфенди![1]

На углу высится мечеть с пересохшей чешмой[2] и обрушившимся минаретом, вокруг которой буйно разрослись шелковичные деревья и кусты бузины. Дальше стоит пекарня Драгу, где вечно поют сверчки и по непроданным бубликам ползают мухи. Не спеша, не глядя по сторонам, давно привыкший ко всему окружающему, бай Димитраки шагает к кофейне Кондю, которая находится в десяти шагах от пекарни.

Бай Димитраки, по прозвищу Человек, был одним из видных людей городка. Сейчас он покоится на тихом маленьком кладбище под сенью старых черешен в живописной могиле с памятником и железной оградой. Но когда я вспоминаю его, он предстает перед моим мысленным взором именно таким — спокойным, важным, с переброшенным через левую руку легким пальто и раскрытым серым зонтом в правой руке. Дородный высокий старик с седыми бровями, остроконечной бородкой и обвисшими усами. Все в нем — безукоризненное платье, черный полуцилиндр, золотое пенсне на витом шнурке, мелкий, неспешный шаг — все указывало на спокойную врожденную солидность первого человека в городе. Жизнь его была не слишком бурной, потому что он любил порядок и комфорт, но и он внес свою лепту в великую борьбу своего времени и даже провел несколько лет в ссылке. Сын богача, он живал в Стамбуле, Афинах и Бухаресте. Но помимо любви к греческой науке, хорошей одежде и послеобеденным анекдотам ничего не вынес оттуда и не любил хвастаться своей патриотической деятельностью. Деликатный и вежливый со всеми, он даже с друзьями был на «вы», ему доставляло удовольствие, когда и другие отвечали ему тем же. И все же где-то в глубине его старческого сердца порой зарождалось тайное опасение и какая-то смутная томительная тревога. Но об этом никто не догадывался. Он подарил городской библиотеке все подшивки журнала «Читалиште», несколько старинных греческих и славянских книг, и общество провозгласило его почетным членом, повесив в зале библиотеки его увеличенный портрет. Он частенько наведывался туда и, прикидываясь равнодушным, с беспокойством тайком посматривал поверх своей газеты, в ожидании, когда какой-нибудь школьник,