День за днем - Константин Константинов

оторвавшись на минуту от учебников, обратит свой взгляд на его портрет, прочтет по слогам выведенную крупными буквами подпись: «Димитрий Димитров Стефанович». Он с большой нежностью всматривался в мальчонку, стараясь запомнить его черты, и покидал библиотеку растроганный, довольный, одобрительно покачивая головой: «Вот… вот… юноша… спасибо вам…»

Прозвище свое он получил из-за того, что вместо болгарского «човек» всегда говорил «человек», и любил уснащать свою речь отвлеченными понятиями, даже когда объяснял самые обычные вещи. Так, например, он говорил, что «кофе с рожью есть питие весьма полезное для человеческого желудка, сиречь для телесного здоровья»… А когда его спрашивали: «Что это вы, бай Димитраки, так скоро вернулись с мельницы?», он отвечал: «Наскучило… Знаете, каково на этот счет рассуждение Аристотелеса: человек есть зоон политикон, то бишь человек испытывает потребность в обществе, как в воздухе…»

Годы проходили тихо и незаметно. Ему перевалило за пятьдесят, когда он женился на Фанке, которой только что минуло двадцать лет. Детей у них не было, но они об этом не жалели: так жилось спокойнее, тише, налаженнее. У него имелся небольшой хутор с мельницей, бахчой, виноградником — все это содержалось в образцовом порядке. Молодая жена, родом из бедной семьи, быстро свыклась с жизнью в достатке и привязалась к старику, который обращался с ней как с большим послушным ребенком. Уважая своего пожилого супруга за его имя и богатство, Фанка со временем усвоила его привычки и вкусы, и они жили как в теплом гнезде одни в старом каменном доме со ставнями и тенистым двором. В зимнюю пору, когда в покоях гудела железная печка, он часто просил Фанку почитать ему какой-нибудь претолстый роман вроде «Сойки с мельницы», «Вечного жида» или «Красного петербургского палача». И наутро все в кофейне знали содержание еще одной главы из романа, дополненной новыми, несуществующими в книге эпизодами. Потому что самой большой слабостью старого Димитраки была неистребимая страсть рассказывать. Чаще всего он повествовал анекдотические истории — то были невероятные, фантастические импровизации, благопристойные и остроумные, о событиях, которые случились с ним самим, причем непременно в Стамбуле или Бухаресте. Рассказывал он их с невозмутимым видом, сохраняя на лице строгое выражение. К слушателям относился слегка насмешливо и пренебрежительно — так смотрит истинный аристократ на простолюдинов. Его старые друзья один за другим исчезли — кто умер, кто уехал в дальние края, осталось только двое — Маринкович, недоучившийся в Вене доктор, и Хаджи Йордан, ростовщик. Но последние несколько лет доктор жил в уединении, занимаясь гомеопатией, спиритизмом и астрономией, и редко появлялся в городе. Хаджи Йордан, дородный, апоплексический старец с обвисшей складчатой кожей, имел контору на рыночной площади. Бай Димитраки не очень жаловал Хаджи Йордана: у того был скверный характер и он был склонен «нести всякий вздор». Но они были соседями и виделись довольно часто. Когда старики возвращались по вечерам вместе домой, они напоминали два старых церковных столба, которые вдруг тронулись в путь по узкой улочке.

Перед дверями кофейни дремал привязанный к акации осел. Кондю только что вернулся с виноградника и, сняв пиджак, в вязаной фуфайке, стриг Хаджи Йордана. В теплом помещении кофейни было сумрачно и прохладно. На подоконнике красовались горшки с базиликой и левкоем, а рядом — банка с пиявками. Сноп ярких лучей падал на цветные репродукции, пришпиленные к стене. В кофейне уже собралось небольшое общество. За одним из столиков играли в нарды Илия Меняла и Пантелей Служка. Багровое лицо церковного служки заливал пот, баранья шапка еле держалась на затылке. У окна, нежась в лучах солнца, думал чахоточной часовщик бай Ангел. А над всеми ними возвышалась фигура длинного Алексия, который, засунув руки в карманы и широко улыбаясь, поддразнивал игроков. То был единственный, болезненный сын Хаджи Йордана, известный всему городку как неисправимый картежник и циник. В кофейне он изображал из себя шута, но его не любили и побаивались — из-за отца и потому, что видели в нем будущего ростовщика. Синие клубы табачного дыма поднимались к низкому потолку, в спертом воздухе слышалось лишь постукивание костяшек нардов, перемежающееся восклицаниями игроков, да пощелкивание ножниц, которыми Кондю подстригал заросшую шею Хаджи Йордана.

Когда в кофейню вошел бай Димитраки, все оживились, поприветствовав старика, освободили ему место. Все эти люди намного моложе его и относятся к нему с подобающим уважением. Бай Димитраки тщательно протер пенсне, заказал кофе, взял в руки итальянскую газету «Папагалло» и, водя пальцем по строчкам, начал объяснять. Слова он читает с трудом, переводит их как бог на душу положит, но слушатели всегда довольны. Они цокают языками, понимающие улыбаются друг другу, одобрительно качают головами — прямо у них на глазах этот испещренный мелкими буквами клочок бумаги открывает им мир международной политики, столь ясной и остроумной!.. Все небольшое общество обычно после этого чувствует к старику еще большее уважение и стремится каким-нибудь образом проявить его.

Служка, побежденный в игре в нарды, передвигает свой стул, быстро-быстро начинает перебирать четки, привезенные из святой земли, и говорит подобострастно:

— Как там мельница, бай Димитраки? Слыхал я, будто Тунджа совсем обмелела?..

Бай Димитраки не спешит с ответом. Он бросает взгляд в окно, и только после этого произносит:

— Должно быть, так оно и есть. Вчера получил я известие от мельника — тот нарочного прислал — что один жернов совсем остановился, а три еще крутятся. Посмотрим, что будет дальше… Ничего не поделаешь, атмосфера не благоприятствует, жара стоит немалая…

— Немалая, немалая… — участливо покачивают головами присутствующие.

Солнце уже почти касается вершины холма. Тени удлиняются. Наступает время тихих бесед и воспоминаний. Все знают это и ждут, когда бай Димитраки начнет рассказ, хотя все его истории им известны уже давно и во всех подробностях. Только Алексий нервно похаживает по кофейне, поддразнивая то одного, то другого из слушателей. Он давно имеет зуб на старика, которому не может простить его благоприличия, оказываемого ему уважения, а больше всего Алексия задевает то, что бай Димитраки, слушая его сальности, морщится.

Так проходили годы. День за днем таяли без следа, без счета, одинаковые, спокойные, и вся жизнь походила на долгий тихий ранний вечер, когда солнце незаметно клонится к закату.

Но однажды случилось событие, разрушившее заведенный порядок и расстроившее компанию. Из всех шуток Алексия самым большим успехом пользовались у слушателей его реплики по адресу какого-нибудь случайного прохожего, приставания к служанкам или незнакомым женщинам. В таких случаях посетители кофейни, отягченные