День за днем - Константин Константинов

И вот в один прекрасный день, когда в кофейне воцарилось молчание, Алексий, выглянув за дверь, вдруг вытаращил глаза и отпустил неприличную шутку.

Все столпились в дверях. Бай Димитраки выглянул в окно — и обмер: по улице быстро шла Фанка в новом кремовом платье, с красным зонтиком в руках, направляясь к дому своей матери. Старик почувствовал, что пол уплывает из-под ног, но тут же взял себя в руки, поднялся со стула и взглянул в сторону Алексия. У того на физиономии расплылась от уха до уха глупая, наглая ухмылка, он что-то шептал окружившим его посетителям кофейни, сотрясаясь всем своим длинным телом, гнусно хихикал. Те, смущенно улыбаясь, разошлись по своим местам. Тогда бай Димитраки схватил шляпу, подошел к Алексию, сплюнул и, задыхаясь от негодования, бросил ему в лицо: «Тьфу, бессовестный!.. Постыдился бы хоть лет своих, парень!..» Сказал и быстро, ни на кого не глядя, направился домой. От волнения он забыл в кофейне свой зонт и только вечером, вспомнив о нем, послал Добри забрать его.

В ту ночь бай Димитраки не мог заснуть до самого утра. Он ворочался в постели с боку на бок, вздыхал, закрывал глаза, но сон не шел. Что-то новое, неведомое, проснулось в нем и шевелилось в душе подобно коварному змеенышу. Рядом спала младенческим сном спокойная и улыбающаяся Фанка, из ее полуоткрытых сочных уст вылетало мерное, глубокое дыхание. В комнате царила глубокая тишина летней ночи. Только за стеной размеренно тикали старинные часы, и кукушка время от времени возвещала спящему дому наступление нового часа. Под большим иерусалимским иконостасом теплилась лампада, и старик, озаренный ее мягким светом, приподнимался на постели и долго глядел на спящую блаженным сном молодую женщину. Затем ложился снова, горло его сжималось от непонятной тоски — и он приподнимался опять. Цветущий стан молодой женщины обрисовывался под полуоткинутой простыней, и старик широко открытыми глазами смотрел на эту лежащую рядом женщину с телом одалиски. И чем дольше он смотрел, тем больше укреплялся в мысли, что, в сущности, она для него чужой, непонятный, загадочный человек и никогда-никогда не была близка. Он ясно сознавал, что это — Фанка, его жена, лицо и тело которой были знакомы ему до мельчайших подробностей, но теперь она виделась ему совершенно другой, незнакомой и далекой. И ему стало не по себе, что он лежит рядом с этой чужой женщиной, которая спит спокойным сном, а он так одинок, бесконечно одинок в этой безмолвной душной ночи. Он взглянул на свою руку — сухую, волосатую старческую руку, — приблизил ее к полному розовому плечу, выглядывавшему из кружев, и удивленно покачал головой. И вдруг его озарило — он увидел пропасть, которая уже много лет разделяла его и эту молодую женщину. Как только она могла выносить его, такого, и как он мог что-либо требовать от нее? Тысячью ужасных пиявок впилась в сердце огромная, невыразимая боль. То была не ревность — он знал, что Фанка никогда не изменяла ему, — а беспредельная тоска по прожитым годам, тем годам, что ушли навсегда и никогда уже не вернутся; жалость к своим сединам, которых никто не уважал. Да, все кончено, все! Пора ему уходить, и надо было даже уйти еще раньше, вместе с теми, кто уже ушел, потому что здесь он больше никому не нужен! И он вновь вспомнил происшествие в кофейне — это воспоминание, болезненное, жестокое, навязчивое, переполнило чашу его тоски. Да, все именно так и есть, он сам ясно сознавал теперь это, но зачем же нужно насмехаться над ним? Вот, они не постыдились смеяться в глаза, так что же они говорят у него за спиной?.. И с болезненной ясностью он в подробностях представил себе все издевки, все грязные остроты, которые отпускались в кофейне по его адресу в его отсутствие — все эти разговоры о старом Димитраки и его молодой красивой жене.

Наутро он встал похудевший, с провалившимися глазами и угасшим взором. Лицо потеряло здоровую свежесть пожилого человека, а в углах губ обозначились резкие горькие складки.

После этого случая бай Димитраки перестал ходить в кофейню. В душе у него затаилась боль, и хотя на следующий день все знакомые здоровались с ним еще более учтиво, чем всегда, а Кондю долго извинялся перед ним, он чувствовал себя оскорбленным не только придурковатым Алексием, но и всеми теми, кто присутствовал при этой сцене. Весь город уже знал о случившемся. И Бай Димитраки не мог примириться с тем, что его, человека, который был выше других и по уму, и по положению, и по происхождению, который всегда был деликатен и вежлив со всеми, который, наконец, разъяснял им науку и политику — что его осмеяли столь бесстыдно и грубо. Он поклялся, что ноги его больше не будет в кофейне.

Он стал ходить вечерами к греку Кочо, торговавшему деликатесами и дорогими напитками, у которого в зале при лавке был единственный в городе биллиард. Кочо получал одну афинскую газету, она заменила старику «Папагалло». Позади лавки был разбит красивый садик, где протекал горный ручей. В заведение Кочо ходило довольно много народа — учителя, несколько офицеров, аптекарь, — бай Димитраки, не выносивший шумных молодежных компаний, обычно садился в садике. Там, сидя под старой ветвистой смоковницей, он почитывал газету и выпивал рюмку-другую вишневой наливки. За соседним столиком потягивал разведенный спирт бородатый Зильберман, бежавший из Германии еврей, механик. Частенько заглядывал к Кочо и доктор Маринкович, ссутулившийся, совсем уже седой, в неизменном, наброшенном на плечи плаще. Он подсаживался к Димитраки и заказывал себе стакан минеральной воды. Время от времени к ним подходил Кочо и они любезно обсуждали вопрос о скором прибытии с острова Хиоса бочки анисовой водки или вспоминали стамбульские таверны. Пока велись эти беседы, наступал вечер. В садике становилось свежо. Сквозь листья смоковницы мерцала звезда-вечерница. Кочо шел в лавку, чтобы засветить большую лампу над биллиардом.

Бай Димитраки глубоко вздыхал:

— Что-то… со здоровьем у меня не в порядке, доктор… Бессонница, знаете… Дышать трудно…

— Годы, годы, Димитрий, — медленно покачивая головой, говорил доктор. — Машина работает, колесики изнашиваются… состарились мы…

Бай Димитраки, нервно ерзая на стуле, возражал:

— Нет, уж, простите доктор, не годы это… Человек от сердца стареет, не от возраста… А