День за днем - Константин Константинов

у меня сердце болит, значит, чувствует — не состарилось еще… Гляжу я, доктор, на нынешних людей и, знаете ли, сон меня не берет — пропадают молодые люди, ни за что гибнут… Никакого уважения к старшим… Сорок два года тому назад Неджиб-бей, старый приятель моего отца, сказал мне как-то в Стамбуле: «Эфенди, ты еще молод, послушай, что я тебе скажу, и хорошенько запомни: уважение к старшим — душеспасительное дело. Молодые не чувствуют, как бежит время, а человек должен думать о старости…» А тут вот Йорданов стервец, которого я мальцом на руках носил, перед всей кофейней меня опозорил на днях…

Доктор кутался в плащ и добродушно отвечал:

— Молодо, Димитрий, зелено… Ты им этого в вину не ставь. Мы в их годы, верно, такими же были…

— Простите, доктор, но я с вами не согласен… Другими мы были, другими… У этих совести нет, понимаете ли, совсем от рук отбились… У меня сердце болит, как посмотрю на них, а вы говорите — годы…

— Вышли мы из моды, Димитрий, — с доброй улыбкой говорил доктор. — Да ведь, может, и правы они… Пора нам и честь знать… Состарились мы, все старится — он поднимал глаза к небу, — вот, и звезды тоже старятся… А что касается одышки, так ты пришли ко мне Добри. Дам я тебе настойку, будешь пить по столовой ложке два раза в день, она и пройдет. Ну, всего хорошего…

Не спеша, все той же солидной походкой бай Димитраки возвращался домой. В базарном ряду тускло светились два-три фонаря. Кофейня была освещена ярче, и под акацией сидели, беседуя, несколько человек Но бай Димитраки проходил мимо, не глядя на них, словно то была грязная, вонючая стена. Город затихал. Бархатная ночь опускалась с неба, окутывая мраком узкие улочки.

В эти тихие вечерние часы бай Димитраки ужинал на открытом воздухе, под виноградной лозой. За накрытым столом его ждала Фанка, у нее на коленях дремал кот. Они долго, спокойно ужинали. Вокруг лампы порхала ночная бабочка, и ее огромная тень металась по стенам. В темном дворе царило безмолвие, слышно было лишь далекое бормотание ручья, да временами в конюшне стучал копытами конь. На минарет напротив поднимался ходжа и, пристроив поудобнее светильник, начинал читать вечернюю молитву. Голос его струился во мраке, точно лента, — плавный, протяжный, полный страстного томления и скорбной покорности. А сквозь листву было видно кроткое мерцание разноцветных огней мечети.

Бай Димитраки слушал, глядя на эти огни, и забывал о кофе, который стыл в круглой турецкой чашечке. «Хорошо выводит, негодяй…» — вздыхал он, расчувствовавшись, и снова весь превращался в слух. Эти огни над городом, словно сверкающее во мраке ожерелье, напоминали ему большие, близкие звезды и заставляли забывать обо всем на свете. В душе незаметно воцарялись тихая усталость, некая бесконечная доброта и чувство всепрощения, он предавался воспоминаниям. В сердце врывался порыв утренней свежести — он видел блеск далеких морей, видел иноземцев, слышал чужую речь, перед ним вставали огромные белые города, где прошли лучшие годы его молодости. В памяти воскресал тот зловещий день, когда их, восьмерых юношей, закованных в кандалы, провели на успенье сквозь толпу плачущих близких по базарной площади, чтобы сослать на медленную смерть в страшные пустыни Анатолии. Вспоминались желтые пески Диарбекира и Коньи… Как давно это было — и как ясно он все помнил! Таких, как он, было тогда много, где же они теперь — смелые юноши? Одни сложили головы на каторге, другие разъехались, пропали с поля зрения. Потом наступили новые времена — спокойные, радостные, светлые. Старое забылось, потекла ровная, тихая жизнь, изо дня в день бессменная и… пустая. Все вокруг изменилось, один за другим ушли из жизни все те, кто когда-то шел рядом… и осталось их двое-трое, похожих на старые, замшелые дубы, что высятся посреди молодого, хилого леса. Чего же он еще ждет? Пора уже, пора. Долгим, светлым и полным был его день — погожий, теплый день, который незаметно перешел в закат. Чего же он еще ждет? Все было так просто, что старик даже удивился, — как это он не понимал этого раньше? Он вспомнил все огорчения и обиды, перенесенные недавно, но теперь они не причиняли ему боли, а как-то мягко и грустно ложились на сердце. Вспомнил доктора и, просветленный, с легкой грустью и чувством примирения сказал про себя: «Верно, верно, доктор… может, они и правы… ничего… так, наверное, и должно быть…» Он понял, что нечто большое, непобедимое и мудрое непрестанно пребывает в движении, приходит и уходит, — а все остальное мелко, ничтожно. Успокоившись, углубившись в свои думы, старик еще раз вздохнул, встал, чтобы приготовиться ко сну, перекрестился на иконостас, в глазах у него светились безмолвная кротость, всепрощение и любовь…

1914

Перевод Ю. Царвуланова.

В ГОРАХ СТРАНДЖИ

За Айлан-Кайраком дорога начинает карабкаться по склонам горы. Через каждые километр-два можно встретить то угольщика, то крестьянку с ребенком за спиной, спешащую в село. Дальше дорога пустеет совершенно. Моря давно уже не видно. Гряда за грядой, волнистые склоны как бы спешат к нему, сбегая к далекому горизонту. Беспредельные пространства вырубленного леса простираются по обеим сторонам дороги, похожие на черные лишаи на желто-буром одеянии горы. То тут, то там можно заметить дымящие печи углежогов, дым медленно стелется над изуродованной землей. Зловещее молчанье разлито в неподвижном воздухе, древняя, исконная тишина, тяготевшая над еще неодухотворенным миром в первый день творения. И осеннее солнце роняет бледные лучи, его свет кажется отраженным, а само солнце в этом безотрадном краю пробуждает мысль о мираже.

Вот уже час, другой, третий мы поднимаемся в гору по разбитой каменистой дороге, не встречая живой души. Дорога все дальше и дальше углубляется в лес — густой, гайдуцкий дубовый лес, уже тронутый позолотой. Сквозь стволы то тут, то там проглядывают полянки, радуя глаз нежной зеленью осенней травы, овраги, доверху засыпанные палой листвой. Ни щебет птиц, ни шорох листьев, ни журчанье ручья не нарушает тишины. Слышится лишь убаюкивающий топот конских копыт да поскрипыванье телеги.

Лежа на мешках сена и ячменя, мы подскакиваем на каждом ухабе. Нас двое — я и мой возница, фельдфебель сверхсрочной службы Бургасского полка Диню Вылев, страшного вида детина с кустистыми бровями, многодневной седой щетиной на лице и кроткими