День за днем - Константин Константинов

Изредка мы перекидываемся несколькими словами, курим, подолгу молчим. Одна вялая, полусонная мысль то и дело возникает в моем сознании. Мне думается, что мы едем так уже многие годы, я не помню, когда мы отправились в путь, и дороге не будет конца, и нет иного мира, нет ничего, кроме этого бескрайнего леса и этой дороги, которая ведет на край земли…

— Тпру-у-у, рыжая кляча!.. — Диню дергает повод лошади рыжей масти. — Чего артачишься! Будто дороги не знаешь!..

Но лошади поводят ушами. Мы приподнимаемся с мешков. Впереди, за поворотом, слышатся топот копыт и людские голоса. Вскоре показывается обоз из четырех телег. Две из них нагружены пустыми бочками, на третьей сидят четверо возчиков, а на последней лежит укутанный в тулуп крестьянин. Лицо у него желтое, как воск, он стонет.

— Здравствуйте!

— Здравствуйте и вы! — отвечаем мы.

Поравнявшись с последней телегой, Диню останавливает лошадей и участливо спрашивает:

— Куда это, браток?.. В больницу, что ли?.. Ну, езжай, езжай! В добрый час!..

Телеги проезжают, стук колес затихает вдали. Лес вновь окружает нас плотным кольцом.

— Дрянная дорога, кади эфенди[3], хуже нет… — обращается ко мне Диню, поправляя лежащий на коленях карабин. — Вишь, народ-то все больше скопом ездит, в одиночку боятся… Дней двадцать тому назад вон там, возле постоялого двора, зарезали двоих. Торговцев. Они из Василико уголь в Стамбул возили, назад возвращались… Разбойничьи эти места… Здесь прежде вольница была, гайдуцкое царство…

Мы едем под сводом ветвей с пожелтевшими листьями. Воздух напоен сыростью, дорогу развезло, колеса по ступицу утопают в глубокой колее. Черные стволы со всех сторон обступают нас как бесчисленная, молча идущая в наступление армия. Затем дорога снова расширяется и идет мимо покинутого солдатского лагеря — серых землянок, похожих на огромные кротовые норы, куч золы от костров, поломанной скамейки. От этого заброшенного места веет запустеньем, и тишина становится еще более зловещей. Проезжаем мы и мимо злополучного постоялого двора. Дверь дома выломана, окна забиты досками, стена, которой обнесен двор, обвалилась. Сквозь густую сеть ветвей видно, как солнце клонится на запад, золотя древесные стволы. Над землей пролетает ветерок, срывает несколько листьев. Холодает. В воздухе разливается какая-то особая прозрачность.

— Давай-ка, кади эфенди, закурим, — говорит Диню. И продолжает: — Так ты, говоришь, из Сливена, а? Подумать только! Да ведь мы, как говорится, земляки! — Он выпускает клуб дыма и улыбается. — А я из села Дылбоки, Старозагорского округа. Слышал про такое село? Двадцать три года солдатскую лямку тяну. На сверхсрочной. После войны хотел было вернуться в село, да раздумал. Остался в батальоне, в Бургасе. Нестроевиком. Да и жена там померла. Куда было деваться… Дочка у меня есть, Яной зовут. Вот выдам ее замуж и перееду к ней… Уж как-нибудь проживем… Но, пошел!.. Но!.. Немного уж осталось… — понукает он лошадей.

Мы опять закуриваем, Диню продолжает:

— Границу, говоришь, мерить будете?.. Э-эх, исходил я, кади, всю болгарскую землю, но уж такого забытого богом края не видал!.. Горы, глухомань-пустыня! От села до села километров двадцать. Дороги — вроде этой, да эта еще куда ни шло, о других лучше не спрашивай! Бедность. То ли дело — наши поля, ровные да хлебородные, всего хватает, не обидел бог!

Уже совсем вечереет, когда мы подъезжаем к Гьоктепе. Солнце садится за дальние горы. Приютившееся на самой вершине холма сельцо состоит из нескольких беспорядочно разбросанных хибарок и постоялого двора с корчмой. Людей около домов не видно. Только у одних покосившихся ворот стоят карапуз в одной рубашонке да облезлая собака и смотрят на нас безо всякого выражения. В соседнем дворе кудахчут куры, рассаживаясь по насестам на ночлег. Эти звуки жизни после долгой пустынной дороги понемногу приобщают нас к миру.

Из дверей корчмы выглядывает хозяин постоялого двора — рыхлый мужик в бараньей шапке и рубахе. В помещении царит полумрак. В глубине корчмы стоит широкий топчан, вдоль стен расставлены скамьи, посредине — три стола со стульями. Из корчмы в кухню ведет дверь. Когда наши глаза свыкаются с сумраком, мы видим, что в корчме есть и другие проезжающие — две девушки, похожие друг на друга. На одной из них, более рослой, поношенное линялое пальто, другая в синем форменном гимназическом платье с белым воротничком. Они сидят на топчане. Рядом пристроился молодой человек в черном отглаженном костюме, с пышной шевелюрой. Молодой человек тихонько перебирает струны гитары. В углу на топчане громоздятся два ковровых баула, пара небольших чемоданов, одеяла. У старшей девушки бледное, все в желтых пятнах лицо с резковатыми чертами. Младшая — румянощекая, с живыми блестящими глазами. Они смотрят на нас с каким-то робким любопытством, готовые, кажется, извиняться неизвестно за что. Юноша бросает на нас быстрый, пренебрежительный взгляд и, явно раздосадованный тем, что мы прервали их беседу, продолжает:

— …Да, да, вы не представляете себе, какой оригинал! И вообще, так сказать, крайне индивидуалистическая личность. Сейчас он в Плевене, играет в труппе… Недавно получил от него открытку. Отличился и в мире искусства…

Девушки с мечтательным видом улыбаются. Затем младшая говорит:

— Сестрица, ты знаешь, и мы зимой представляли «Свадьбу змея»?.. Я тоже участвовала…

Снаружи слышится колокольчик: это прибыла почта из Малко-Тырново. Немного погодя в корчму входит полицейский с винтовкой в руках. Поздоровавшись, он бросает винтовку и подсумки на скамью и потягивается. Входит и почтальон с кипой пакетов. Положив их, он идет распрягать лошадей. Отводит их в стойло и возвращается в корчму. Тяжело опустившись на скамью, почтальон заказывает рюмку ракии. В низком помещении становится тесно, шумно и темно. Молодые люди, понизив голоса, осматривают новоприбывших. Корчмарь зажигает керосиновую лампу, окна сразу же чернеют. Диню, который уже успел заглянуть на кухню, берет табурет и подсаживается к девушкам. Те отодвигаются, плотнее жмутся друг к другу. Прищурив глаза в ласковой улыбке, Диню спрашивает:

— Учительствовать, дочки, едете?..

Девушки робко и вежливо отвечают:

— Да, учительницы мы…

— Сестрички, должно быть, а?

— Да, мы сестры…

— Вот и хорошо! Дружка с дружкой, значит! Молодцы!

— Только мы не в одно село едем, — говорит старшая. — Я в К. еду, а она — в С.

— Тьфу, будь оно неладно! — возмущается фельдфебель. — Да ведь от одного села до другого восемь часов езды!..