Мой Лимонов. Мелодия общей судьбы - Наталия Георгиевна Медведева

Лану сменил Зденек. У него был профессионально поставленный голос без малейшей окраски во что-то его личное. Он пел как-то нехотя, академично держа последнюю ноту песни, упираясь на диафрагму, а её в свою очередь упирая на расставленные на ширину плеч ноги. Как учили. Редко-редко, если он выпивал, можно было услышать в его пении что-то живое. В основном же оно было безликим, без участия как бы самого Зденека, голос его пел, а сам он… Сам он был в Польше! С женой и ребёнком, которым и копил, копил деньги. Менял франки на доллары. Наша певица, может, и неплохо бы к нему относилась, но он так ненавидел это русское пение, что ясно было – это против всей его натуры, всего его существа. Но вот есть возможность – с 80-го года появилась, с введением «martial law», когда кучи поляков получили во Франции документы на жительство и работу – заработать, и он переступает через свою ненависть к русским – уже хотя бы за то ненависть, что должен петь их песни! – и зарабатывает, копит, копит… Чтобы уехать через два года в свою любимую Польску и купить там машину, квартиру, открыть там бизнес. Не песенный, уж конечно. И забыть этот проклятый кабак, как страшный сон. Плеваться только на воспоминания о «Разине», о копейках получаемых – потому что они были готовы за сто пятьдесят франков в вечер петь? – об отеле, где он жил, забыть. То есть он и не жил как бы, а срок отбывал. В Париже?!

* * *

Вот наша певица стоит, наблюдая за выступлениями артистов, и, конечно, понимает: для людей, пришедших сюда впервые, это должно быть впечатляюще. Если они пришли в половине десятого, то застали балалаечный оркестр Лёши Бляхова и его двух певцов – послушали русскую народную музыку. Потом увидели всех артистов. Потом им играл мини-оркестрик с какими-то другими певцами. А теперь, один за другим, выступают певцы с сольными номерами и аккомпанируют им уже другие музыканты… И то, что барабанщик – мудак – всё время дубасит с одинаковой громкостью, и то, что старые все, – неважно. Это и не замечалось, может быть. А замечалось то, что всего много! Как у Энди Уорхола. А то, что количество не обязательно переходит в качество, – владелицей ресторана не учитывалось.

Тереза выходила на эстраду, и сразу было понятно – это профессиональная, шикарная артистка. В ней была такая порода, как у лошадей, сразу видимая. (Лодыжки у неё, кстати, как у породистой лошади, были тоненькие. А ноги длиннющие. На них и оглядывались французы двадцать лет назад – когда Терезка приехала в Париж и прогуливала себя по Елисейским.) Без презрения, но немного свысока она пела вечные «Две гитары» и «Что нам горе». Вместо того чтобы лежать на рояле в пьяно-баре и петь классику джаза и поп-песни!

– А, Машка, мы, славяне, не можем, – оправдывалась она, улыбаясь и заостряя славянские скулы, – у нас всегда эмоции! Душа! Любовь! А карьера…

Интернациональная её карьера не удалась из-за личной жизни – она вышла замуж за поляка по любви, вместо того чтобы выйти замуж за продюсера или не выходить замуж вообще, а заниматься карьерой.

Любовь прошла – и больше не вернётся.

Забыты все грёзы-мечты… ах, любовь прошла!

Пела она, глядя на Антуана, видимо, об их любви в прошлом. С последней нотой она поднимала медленно руку вверх и будто рассыпала всё, что осталось от их любви, застывая с поднятой и пустой рукой. Антуан тоже поднимал руку с бокалом и бросал его в проход, к низинке. Маленький метрдотель, обычно стоящий рядом, поднимал крупные осколки: «Месье Антуан…» кланялся он, посмеиваясь в несуществующие усики.

Иногда он эти усики делал при помощи чёрной расчёски, изображая Адольфа. Певица наша и называла его Адольфом. Он страдал из-за своего небольшого роста ужасно. Он так хотел быть главнокомандующим! И в принципе был им – это он нарезал тончайшими листочками сёмгу! Это он умел вогнать в бутыль шампанского пробку! Это он мог поставить на столик с распитыми уже бутылками ещё несколько и зачислить их в счёт потом… Но этого никто не замечал – сожаление! Это абсурдно, конечно, но оно было – никто не замечал Адольфа, потому что он был незаметен.

Выскочившая на эстраду цыганка Марчелка завопила: «Ой улица арменаску! Треча шатру цыганяску?» Что-то в этом роде все напевали себе под нос. И Антуан тоже уже знал некоторые фразы из песен наизусть. Так, например, песня-романс с припевом «Не сердись» называлась всеми официантами французами «Сардины». Изменить свой репертуар в «Разине» было практически невозможно. Лана, аккомпанирующая себе на гитаре, Дмитриевич – они могли петь что угодно, в любом случае оркестр с ними почти не играл, а только недовольно переминался с ноги на ногу, издавая какие-то звуки, попадая или не попадая в тональность. Репетиций в «Разине» не существовало.

Марчелка была цыганкой из Румынии. Когда-то русский царь, который сам был немцем, думал, что «румын» – это профессия. В случае с Марчелкой так оно и было. Благодаря своему румынскому сумасшествию, она умудрялась со всеми дружить, говорить на всех языках и выуживать деньги из всех! «Ну что, девочки, работаем?» – справлялась она у Терезки и Машки, когда в кабаке сидели саудовцы, шейхи, ливанцы, просто богачи. Под работой подразумевалось – быть приглашённой за столик и раскручивать на шампанское, петь и раскручивать на чаевые оркестру, из которых половину зажимаешь в руке и прячешь в корсете, потом едешь с саудовцами или ливанцами. «Машенька, одну тысячу они дают. Пять минут!» Дурочка Машенька иногда не врубалась, и тогда румынка жестами должна была объяснять, за что дают тысячу: сжав кулачок и поднеся его ко рту, она издавала чмокающие, чавкающие звуки. Тысячу давали за минет. Машенька отказывалась заработать, и, видимо, этим вызывала злость Марчелки. Та не отказывалась никогда, ни от чего.

– Ррррр, ах-ах-ах! Шоф романе!!!

Как курица кудахтала посередине эстрады Марчелка, размахивая сразу пятью юбками. Все свои костюмы она шила сама. Затянутые в талии так, что. непонятно, как она дышит, безумные эти юбки, сшитые из тканей на распродаже в «Дрейфусе», под церковью Сакре Кёр, – по пятнадцать метров на юбку! – одеты были одна на другую. Маленькие корсетики слегка прикрывали маленькие грудки Марчелки. Всегда много бижу[15] и яркой косметики. У неё были