Мой Лимонов. Мелодия общей судьбы - Наталия Георгиевна Медведева

плохие волосы – испорченные домашними перманентами и красками, – но она часто носила парики, прикрепляла к макушке косы (длиной до копчика) огромными бантами из блестящих шарфов. Она играла три аккорда на гитаре, пила как лошадь и умела делать вид, что не пьяная. Этому наша певица очень завидовала.

Ещё один бокал полетел в низинку. Антуан уже заказал вторую бутыль. Гейнзбур тоже швырял бокалы и махал палкой, недовольный таким, не по его, мэтра, вкусу, пением. Дмитриевича он любил, и тот, зная, шёл всегда прямо к столу Гейнзбура, волоча стойку микрофона за собой. Дмитриевич уже, конечно, был староват – он наверняка сам не знал, сколько ему лет, – но в нём оставался накал страстей, и он даже пускал слезу во время пения.

Гейнзбур сам уже плакал под его «До свиданья, друг мой, до свиданья! Мне так страшно уходить во тьму. Кажный шаг мой, ох, стерегут страданья. В энтой жисти щастья нет нигде…» Гейнзбур давал ему денег, и Алёшка, вернувшись на балкон, обычно доставал их, выворачивая подкладку кармана брюк, смотрел купюру на свет из-под колпачка колокольной луковки, плевал на неё – «Я цыган. Так надо!» – и совал обратно в задний карман.

После Маши пело трио цыган, недавно появившихся в «Разине». Зина-бандерша, как называла её втайне Машка, с голым животом и длинными чёрными волосами, пугала иногда клиентов, не осведомлённых в цыганском пении. Она была жуткой курилкой, и её голос, никогда не поставленный, хрипел и сипел низко и страшновато. Она похожа была иногда на Бабу-ягу.

Гинзбур их тоже любил – видимо, потому что относился к ним только как к артистам, а в других певицах не мог не различить женщин. Трио тоже шло к Гейнзбуру, и Зина протягивала руки – не за деньгами – в пении о трагической судьбе двух роз. Алой и белой. Отсюда и соответственные характеры – пьяная и наглая и нежная, скромная. Но, в конце концов, завяли обе. Так что, – думала Машка – что ни делай, все помрём. Затем Зина протягивала руки уже за деньгами. А Машка стояла на балкончике, часто дыша, и в золотой кофте у неё уже лежали двести франков. От Антуана.

За советским столиком все уже были пьяными и общались с Дмитриевичем, официантом Николя. Двое из Бруклина стояли посредине спуска в зал-низинку и закрывали таким образом вид Антуану. Вячеслав попросил их слегка отодвинуться. Антуан был постоянным клиентом, он заказал уже вторую бутыль шампанского, а эти, бруклинские, бывшие советские – они здесь первый и последний раз пьют коньяк. Тот, что со Звездой Давида, стал возмущаться: «На Брайтоне я где хочу, там и стою! Я что – не плачу?!» Коньяк стоил 220 франков порция.

Цыганское трио заканчивало номер тем, что сын Зины – от корейского или китайского мужа, не от настоящего армянского, Георгия, аккомпанирующего на гитарах – Виктор с раскосыми глазами и длинными волосами передавал свою гитару маме Зине и… падал на пол! Машка называла этот танец припадком эпилепсии. Он взмахивал руками, Витька, задирал их вверх и потом всем телом валился на пол, на колени, и стукал руками по полу, и бился там на полу в истерии, колотя об пол, о грудь и задницу свою ладонями и крича вопя «Аааа!» под аккомпанемент Георгия, прихлопывания Зины и бешеную игру оркестрика позади них.

* * *

Антуан, слегка поддатый, заскучал. В зале не было богатых арабов, заказывающих по тридцать бутылей шампанского, бьющих по сорок бокалов за вечер, открывающих несколько двухкилограммовых банок икры… Спектакля не было. Машка уже не знала, чем его забавить, и он ушёл, сказав, что вернётся, может быть, позже. Бруклинские тем временем затеяли настоящий скандал в главном баре с Вячеславом, выпившим немного водки. Мишель орала под лампой, чтобы он выпроводил их, а бруклинские кричали Вячеславу, чтобы тот «заткнул эту выдру!»

Маша пошла на балкон, где советские гости уже стояли, покачиваясь и собираясь уходить, подавая руки для прощаний. На выход готовился мини-шеф мини-оркестра. Терезка подшучивала над ним: «Ну-ка, покаж цо потрафиш!» – кричала она слепому на один глаз и глухому на одно ухо скрипачу.

«Вля-дик!» – кричит он уже из зала-низинки, и тот бежит петь Гейнзбуру. Ему, конечно, мешают, потому что как раз подают шашлыки. Это делают испанцы – «комики», как называют их польки. Они должны показывать клиентам горящий шампур, демонстрировать синеватое пламя, теребящее мясо – и они демонстрируют, проталкиваясь сквозь музыкантов и певца, обступивших столик. Владик поёт «Старушку», а метрдотель Габби уже подаёт тарелки с мясом.

У бара что-то разбили, и Мишель закричала про полицию. Бруклинского кто-то держал под руки. Прибежавшая на закрытый уже балкон – «наконец-то! хватит уже, надоели!» – Данута сказала, что Вячеслав сошёл с ума и схватил кухонный нож. Недаром у Вячеслава предки были осетинами!

Вернувшийся на балкон Владик хохотал сквозь слёзы.

– Этот мудак, ваш Гейнзбур, ой, он свой хуй вытащил. Ну и мудак! – он, видимо, был не очень обижен, потому что всё-таки смеялся.

Машку, конечно, заинтересовало, какой у Гейнзбура член.

– Ой, ну я не разглядел там. Под столом… Да ну, какой у него хуй может быть? Ой, ну мудило… Сволочь Габби со своими тарелками не дал мне петь!

Тут как раз и появился Габби с поднятым уже пальцем.

– Влядик, никогда больше этого не делай!

– Что я сделал? Что? Вы не видите, что я пою для клиента? Вы лезете со своими тарелками, когда я пою для клиента!

– Я сервирую клиента! Попробовал бы ты сервировать!

– А что я по-вашему делаю? Мешаю? Я им делаю спектакль! Я пою! «Очи чёрные» – это вам не хуй собачий!

– Подавать шашлык – это специальное дело. Я уж не говорю о «canard aux oranges»[16]!!!

– «Очи чёрные» – это ого! Какое специальное дело. Я уж не говорю о «Старушке»!

Габби ушёл, продолжая бормотать о шашлыках и канарах. Артисты с радостью принялись развивать любимую тему – как им мешают, как их ни во что не ставят, как их унижают и вообще – как им мало платят!

Бруклинские убежали. Вячеслав успокаивал себя водочкой. Мишель бубнила под лампой о «русских свиньях». А барменша Ира – молоденькая, совсем еврейская девушка из Ленинграда – защищала бруклинских: «Они тоже клиенты!»

Машка спускается к туалету, где кабинка телефона автомата, звонить писателю.

* * *

«Если бы я ебалась с Антуаном, у меня всегда были бы деньги. Но я еду домой.

Он вчера вернулся под занавес, и мы все – я, Терезка