Настроения - Луиза Мэй Олкотт

ранних рыбаках с удочками под мостами, о горожанах, не слишком умело возделывавших сады, чтобы дать себе в них ежедневно после работы хоть час здорового отдыха. О коттеджах молодоженов, бродящих по росе. О больших домах с затворенными поутру ставнями. О влюбленных, плывущих, отпустив руль, по течению. О студентах, затеявших гонки на лодках и распевающих песни, в которых высмеивали своих профессоров. Об отцах, управляющих лодками, полными хорошеньких деток. Эти были готовы щедро желать доброго утра каждому встречному. А вот лодка с веселыми девушками. Они пытаются пристать к берегу, и действия их не слишком умелы. Учиться им еще и учиться мастерству навигации. Время от времени проплывал мимо с отрешенным видом какой-нибудь поэт или философ, кажется собирающийся выловить образ, а то и ошеломляющий факт оттуда, где простые смертные вылавливают щук или окуней.

Сцены и звуки постоянно менялись. Казалось, ей предстают панорама за панорамой, написанные талантливейшим художником-акварелистом, который сумел вдохнуть в свои творения жизнь. Все, им изображенное, играло маленькую или большую, но важную роль. Никогда еще не представали Сильвии такими прекрасными человеческие лица. Ведь свет погожего раннего утра волшебно преображает к лучшему даже самых неприглядных. Никогда еще человеческие голоса не звучали для нее столь мелодично. Повседневные заботы еще не успели испортить их тембр, очищенный сном и свежим, насыщенным солнечными лучами воздухом. Никогда еще не ощущала она такой причастности ко всему человеческому роду, до того он сейчас был ей близок и дорог. Ибо все эти картины, звуки, запахи, коснувшись ее сердца, сливались в подлинный Эликсир Жизни, который даже самому равнодушному разогреет стылую кровь до упоительного ощущения нахлынувшего вдруг счастья. Сильвию никогда еще не окутывало такое счастье. Казалось, сам воздух, здоровый и свежий, вселял в ее душу мир и гармонию.

Так вот и сидела она молча, словно прелестная фигурка наподобие тех, которыми в старину украшали носы кораблей, а лодка тем временем поднималась вверх по реке. Дальше и дальше. Спутники, боясь потревожить девушку, лишь любовались ее мечтательной неподвижностью и мысленно благословляли тот час, когда разрешили ей отправиться с ними. Даже безмолвная и словно забывшая об их присутствии, она излучала обаяние юной невинной женственности. И счастье, которым было охвачено ее сердце, передавалось им.

В полдень они встали на якорь под раскидистым дубом. Можно было подумать, что он специально вырос у берега, даря путешественникам вроде них возможность отдохнуть под пышным своим зеленым шатром. Здесь наша компания и устроила себе обед среди белого клевера. Две белки пристально наблюдали за ними с любопытством людей, узревших трапезу королевских особ. Коровы вежливо ретировались в сторону, предоставив путникам тенистое место, а сами перешли на луг, где природой им был предоставлен обильный зеленый обед. Сильвия и трое джентльменов передохнули пару часов, то болтая, то наслаждаясь дремой на мягкой траве, а потом их взбодрил налетевший порыв свежего ветра, был поднят якорь, и они устремились дальше.

Теперь Сильвии открывался другой пейзаж. Последние признаки города исчезли. Лодка скользила вдоль сельских ландшафтов. Идиллические картины. Поля, на которых крестьяне в белых рубахах косили сено, оглашая округу мелодичным звоном своих остро заточенных кос. Скошенное грузилось стогами на огромные возы, с грохотом удалявшиеся по дорожкам. Загорелые дети, радостно вопя, ехали поверх этих стогов. Загорелые румяные девушки шелушили при помощи веялок ароматные зерна или торопились утолить водой жажду своих возлюбленных, стоявших в их ожидании опершись на грабли.

Старые фермерские дома с подернутыми мхом крышами и журавлями колодцев на дворе, намекающими на блаженный поток студеной воды, поднесенной в запотевшем кувшине разгоряченному труженику. Сады и поля, шелестящие по обоим берегам реки. Старушечьи чепцы, маячащие за узкими оконцами. Дородные матроны в дверных проемах, держащие на руках малышей и следящие за тем, как дети постарше играют на улице. Деревни, которые лепились на склонах холмов, походили на спящие стада белых овец. Время от времени взгляд выхватывал школы. Смахивали они на большие скворечники, населенные человеческими птенцами, чьи взоры были задумчивы, а голоса звонки. Несколько раз на пути четверых путешественников встречались юные водяные – они поднимали на реке брызги, ныряли в нее с залитой солнцем скалы, как отряд черепах.

Дальше путь лодки пролег под сводом из переплетенных ветвей, по-летнему густая листва которых тихим шелестом словно бы призывала остаться, а потом потянулись пространства открытые, без единой тени, где солнечный свет переплавлял лазурь неба в золото и слепил своей неуемностью глаза. Буйные заросли на островах, парящие в солнечном мареве, казались зелеными птичьими клетками, такое количество пернатых обитало среди них. По мысам тянулись длинные просеки света и тени, уводящие взгляд в прекрасные уголки, и Сильвии представлялось, будто бы все оттуда, из заповедных мест, стремится к берегу ее поприветствовать. Флотилии лилий по обе стороны от реки распустили свои паруса. Кардинальские лобелии размахивали среди зелени своими флагами. Стрелолисты воздели над листьями копья. Румяные дикие розы улыбались ей. Луговые лилии звонили в свои огненно-красные колокола. И клематис с плющом развесили свои гирлянды как специально ради того, чтобы создать у Сильвии впечатление, будто плывет она не по реке, а по морю цветов, каждый из которых спешит ее поприветствовать.

Беседа мужчин тем временем продолжала течь равномерно, как воды реки. Теперь Сильвия слышала, о чем они говорят. Окружающие пейзажи вызывали у них воспоминания о пейзажах других краев и широт, которые им довелось видеть прежде. Каждый из этой троицы много где побывал, идиллическая атмосфера располагала к воспоминаниям самым лучшим и светлым, молодость и талант придавали их рассказам яркую образность, и жизнь чужих стран представала Сильвии достаточно ясно, разве что, благодаря безмятежному расположению духа рассказчиков, видела она ее словно сквозь розовые очки. Впрочем, ведь даже Истина позволяет своей сестре Романтике придать реальности чуть больше теплоты, чем есть на самом деле.

Ветер верно служил путешественникам весь день, но к закату стих. Пришлось им, спустив парус, взяться за весла. Сильвия потребовала своего участия в гребле и принялась не слишком успешно бороться с тяжелым веслом, предоставив сидевшему позади нее Уорику выполнять двойную работу, пока наконец ладони у нее не стерлись до пузырей, а лицо не заалело ярче любого из красных тонов на палитре брата. Только тут она объявила, что с нее достаточно, и снова уселась на носу лодки наблюдать, как вечерний багрянец преображает небо и землю, придавая реке и ее берегам куда более королевское величие, чем любой из закатов придавал Темзе, пышностью которой погожими летними вечерами так восхищалась королева Елизавета.

С наступлением сумерек они продолжали грести, торопясь к намеченному для сегодняшнего ночлега месту. Тьма сгущалась.