Там, за холмами - Томас Клейтон Вулф

Сегодня я могу выйти прямо на кукурузное поле или на табачную грядку, поплевать на руки и не отстать от любого человека, который сегодня здесь сидит. Если бы я был на двадцать лет моложе, я бы дал вам всем фору и обогнал бы вас.

Как и многие другие образцы политической автобиографии, эта была далеко не точной. Отнюдь не босой и полуголодный младенец, родившийся в скромной хижине, – образ, который он любил вызывать в памяти, – Зак воспитывался в удивительно комфортных для того времени и места условиях. Еще до того, как он наполовину вырос, его отец уже считался зажиточным и был одним из ведущих жителей города. Публичные высказывания Зака о себе были лишь частью легенды, которую он создал и которая помогла ему самому – легенды о спасителе из глубинки, деревенском Моисее, воспитанном в бедности, лишениях, одиночестве и наставлениях суровой и домашней добродетели, пока, наконец, он не был готов выйти из пустыни и повести свой народ в землю обетованную.

Развивая тему бревенчатой хижины, Зак говорил, что «вся школа, которую я когда-либо получал, не дотягивала до трех месяцев вместе взятых, и даже тогда мне приходилось ходить за шесть миль, чтобы получить то, что я получал». Это тоже было частью мифа, на котором строилась жизнь великого Захарии. В частном порядке он признавался, что до приезда на Ливийский холм умел «читать, писать и шифровать». И есть доказательства того, что он вместе с Теодором и Робертом некоторое время посещал школу в Ливийском холме под руководством педагога, которого Джойнеры впоследствии с большим уважением называли «старый профессор Коулман». Заку удалось выучить, в частности, немного латыни, так как даже в преклонном возрасте он мог цитировать «Галльские войны» Цезаря.

В разговоре с близкими друзьями он признавал что-то от правды и добродушно говорил:

– Ну, это было не очень много, но кое-что было. Боб, Тед и я научились читать, писать и шифровать. И Урия! – так он называл Руфуса, когда старшего брата не было рядом (что свидетельствовало о том, что он тоже знал своего Диккенса) – «Урия, – усмехался Зак, – он никогда не уделял времени чтению и письму, но, ей-богу!» – тут его плечи начинали вздыматься – «Урия всегда умел шифроваться!

Руфус, старший из четверых, по общему согласию и собственному выбору стал кладовщиком толпы. О его карьере здесь нужно изложить лишь голые факты. А голые факты в случае Руфа как нельзя более уместны, ибо это была голая жизнь, жизнь с бороздками, упорная, стабильная, спокойная жизнь, которая от начала до конца, за одним исключением, шла по одной колее. Исключением, конечно же, стала Гражданская война. Когда пришел призыв, он ушел на войну, пережил ее, вернулся с войны, и это был единственный перерыв, который прервал его цель. А его целью был бизнес. Его целью были деньги. Это было все, чем он занимался и о чем думал. Он никогда не женился. Он продолжил дело своего отца, превратил его в действительно великое предприятие и стал богатым человеком. О любом человеке, пожалуй, все, что можно сказать по окончании его жизни, – это «он жил, он страдал и он умер». С такой же лаконичной законченностью впоследствии будет сказано и о Руфусе: «Он сделал деньги и умер».

В это время он жил в старом доме своего отца на Колледж-стрит. В конце концов из Зебулона к нему приехала сестра Хэтти, похотливая, порывистая, старая дева. Но не все остроумие и смак, неуемное настроение и радость жизни, которыми была овеяна энергичная фигура мисс Хэтти Джойнер, смогли отвлечь Руфуса от его мрачной цели. Даже в молодости его скупость была известна, а в старости его брат, Захария, тогда еще бодрый и здоровый, не стеснялся заявлять об этом:

– Он такой злой, – прорычал Зак, – что не перегрыз бы горло проповеднику, если бы у него горели кишки! Если бы ты упал и сломал ногу, он бы не перешел улицу, чтобы помочь тебе, потому что на это уйдет кожа для обуви. Он останавливает часы по ночам, чтобы не изнашивались шестеренки, а когда идет в церковь, то кладет в тарелку для сбора денег двухцентовую марку и забирает обратно сдачу с пенни!

Хэтти, которая по своему грубому юмору была больше всех похожа на Захарию и пережила их всех, радостно гоготала и говорила:

– Подождите, пока этот старый бритоголовый умрет! Я его еще побью – даже если мне придется дожить до ста лет. Когда его не станет, я открою кошелек и выпущу мотыльков на волю! Говорю вам, я только и жду, когда он умрет, чтобы оторваться и устроить ад!

В ходе этой хроники мы уже упоминали о том, что у старого «Медведя» Джойнера было четырнадцать или шестнадцать детей от второй жены, и все они остались в Зебулоне, когда их отец приехал в Ливию-Хилл. Он не совсем оставил их, так как постоянно возвращался, чтобы навестить их, – дело в том, что он не взял их с собой, а у них не хватило духу настоять на своем. Мы еще не имели случая рассказать об этих представителях низшей породы, хотя все они, как и другие люди, носили христианские имена. Из тех, кто пережил суровый период младенчества и детства, среди девочек были Бетси, Алиса, Мелисса и Флорабель, а среди мальчиков – Лафайет, Сэм, Джон, Клавдий, Сид и Рэнс. В той мере, в какой они попадут в нашу историю, каждый из них получит свое в свое время. Пока же им придется позаботиться о себе самим. Мы оставили их в горах округа Зебулон, где они постелили себе постель, и там им придется лежать. Они не захотели идти с нами. У них не хватило сил идти вперед вместе с Джойнерами великой воли, великого духа, великой решимости. Поэтому мы оставим их в почетном, но немом забвении неописанной истории и забудем о них до тех пор, пока поворот событий не заставит нас искать их снова.

Достаточно сказать, что они выросли, женились, у них появились дети и внуки. Они обрабатывали землю, выращивали кукурузу и табак, заготавливали древесину на склонах Зебулона для Смайка, вора-лесоруба, добывали полевой шпат и слюду за жалкую плату Грипа, брата Смайка, пока та самая дикая местность, которая была их единственным наследством, не покрылась шрамами и не стала бесплодной. Они опустошились. Но все же это были очень достойные и честные люди. Среди них было мало конокрадов, и только двое или трое из них были повешены. Но все же надо