Там, за холмами - Томас Клейтон Вулф

Суд начинается на такой сцене, как эта, – сцене, которая ни на йоту не изменилась с тех времен, когда Захария Джойнер знал ее и принимал в ней участие, – сцене, которая при всех своих странных и страшных противоречиях запоминается и волнует не меньше, чем захватывает, ибо в ней, так или иначе, заключена вся загадка нашей жестокой и мучительной жизни – огромный комплекс Америки, со всей ее невинностью и виной, ее справедливостью и жестокостью, ее беззаконием и законом.

За столом сидит судья, беловолосый, в галстуке-шнурке, в вареной рубашке, в темных одеждах – спокойное облачение его высокого авторитета. Кровь их крови, кость их кости, родня их родни – вся история их тысячной вражды, знание всех их страстей и проступков, а также имена каждого из них знакомы ему так же хорошо, как имена его собственных сыновей. И он вершит суд над пылающим горнилом этого наполненного и очень тихого ада – не только человек из их народа, но, по мере того как идет процесс, человек мудрый и мужественный, великолепное и беспристрастное воплощение закона. И здесь годы не изменили человека – ведь этот судья такой же человек, как и Роберт Джойнер, который заседал здесь, на подобных процессах, шестьдесят лет назад.

И вот обвинение зачитано, роковой вопрос задан и на него дан ответ. С левой стороны суда встает представитель государства, и начинается судебное разбирательство. Вызываются свидетели со стороны государства. Неуверенно, неловко они пробираются к деревянным перилам: горная женщина с корявыми зубами, с заячьей губой и недоуменным взглядом; глуповатый лохматый парень с тупым лицом; еще один, маленький, компактный, сдержанный, мягкоголосый, с затаенным взглядом; еще один, с тревожным взглядом разделенной верности; еще один, мрачный, решительный; еще несколько таких же; потом беременная жена убитого, крупная, с маслянистыми глазами и опухшим лицом – все они присягают вместе, правой рукой разделяя три потрепанные книги. Первого вызывают в зал; встает государственный адвокат, и процесс начинается.

– Где вы были вечером четырнадцатого мая, чуть раньше восьми часов?

Сами слова и фразы со времен Зака Джойнера не изменились ни на йоту. В сущности, даже солиситор не изменился. Это была работа Зака Джойнера до него: так они начинают.

Солиситор – молодой человек лет тридцати, хорошо сложенный, более чем среднего роста – пять футов одиннадцать, надо полагать – сто восемьдесят фунтов весом, обильные вьющиеся волосы, от природы четкие, с рыжевато-коричневым оттенком. Лицо тоже сильное, углы четко очерчены, высоко посажены; челюсть сильная, грамотная, немного выпирает; длинная губа тронута юмором и воинственностью – в целом шотландско-ирландское, длинная верхняя губа скорее ирландская, чем шотландская. Он уже обучен манере деревенского юриста, деревенского политика, еще хранит следы школьных дебатов и последующих экспериментов с ораторским искусством на выпускном вечере. Он уже может сказать «маленькая бревенчатая хижина, где я родился» – или, выражаясь более современным языком, «ферма, где я вырос».

Он стремится получить «хороший приговор». Он это признает. О справедливости речи не идет. Убийство совершено – он это знает, как и другая сторона, как и все. Здесь нет никаких споров, это согласовано. Вопрос только в том: «Сколько?».

Первая степень – «нет». Никто не тратит время на разговоры о первой степени в Зебулоне. В Зебулоне не было ни одного приговора по первой степени со времен Гражданской войны. Зак Джойнер получил его, когда был солиситором; и то за изнасилование. В Зебулоне нет убийств первой степени – вопрос только в том, «сколько?».

Солиситор признает, что у него «сильная сторона» против него. Убийца занимает видное место, его семья – «большие люди» в графстве; его отец еще до него убил своего человека в молодости, и его отец был очень уважаемым гражданином. Семья занимала высокое положение, имеет большие связи; добиться обвинительного приговора будет непросто.

Кроме того, они собрали лучших адвокатов по убийствам, которых могут предоставить западные округа: дядю убийцы, старика Мартина, хорошего адвоката, баптиста и столпа церкви – он «знает закон»; Зеба Пендерграфта, лучшего защитника в округе; Уита Гардинера из Миллертона и некоторых других.

Но длинные губы и улыбка, добродушная, но воинственная, говорят о том, что адвокат верит, что у него есть шанс. Это будет тяжелая борьба, но он верит, что у него есть шанс получить обвинительный приговор по второй степени – от двенадцати до двадцати лет, – и если ему это удастся, то еще одно перо в его шапке. Двенадцать лет за убийство в Зебулоне, добавленные к уже имеющейся судимости. Схема его плана определена: чуть позже он будет судиться с законодательным органом, а дальше – посмотрим.

Он ничуть не изменился. Этот человек может быть близнецом Зака Джойнера. Даже степени и этапы, необходимые шаги, ничуть не изменились со времен Джойнера.

И вот, вопрос задан – и с другой стороны, как электрическая вспышка, треск «Протестую!» вверх и вниз по линии. Шаг за шагом свидетеля ведут вперед, передавая его жаждущим шакалам другой стороны. Глаза поворачиваются: вот Зеб Пендерграфт раскачивается взад-вперед на опрокинутом стуле, красные глаза и лицо алкоголика воспалены и готовы к действию. Он откидывается назад, сплевывает сквозь расширенные колени сквозь обесцвеченные зубы струйку табачного сока, снова подается вперед, упирается, и вдруг – воспаленное лицо выдвинуто вперед, голос резкий и хриплый, как пила, – забияка из судов по убийствам приступает к своей работе – работе, за которую он получает свою плату, работе, на которую он неизменно нанимается, работе, которая является его фирменным блюдом.

– Вы знаете…, – спрессованное в равной степени из рвущегося рашпиля и повелительной усмешки, – Вы знаете, почему вы там были! Скажите этому суду, почему вы там были! Скажите этому суду, почему вы его слышали!… Разве не правда, что вы сами сидели в тюрьме, потому что вас арестовали за пьянство?… Вы этого не скажете?… А что же вы тогда скажете?… И вы даже не знаете, насколько вы были пьяны, не так ли? Вы даже не можете сказать этому суду, где вас арестовали, не так ли?… Вы были так пьяны, что даже не помните, где это было, не так ли?…

– Сколько раз вы были в цепной банде? Скажите этому суду, сколько раз вы были в цепной банде… Вы даже не знаете, сколько раз, не так ли?… Вы бы так не сказали?… Ну, тогда давайте, расскажите суду. Вы были в цепной банде шесть раз, не так ли?… Или шесть?… Не скажешь!.. Хорошо, я скажу суду. Вы шесть раз были в банде, не так ли?… В общей сложности