Там, за холмами - Томас Клейтон Вулф

в более поздние годы, потеплев и приняв тот задумчиво-торжественный вид, который всегда наполнял его окружение восторженным предвкушением грядущих событий, – я слышал, что дураки бросаются туда, где ангелы боятся ступать, но в случае с моим братом Теодором точнее было бы сказать, что он прыгает туда, куда ползет Бог Всемогущий!… Я видел немало замечательных примеров военного хаоса, – продолжал он, – особенно в самом начале войны, когда они пытались за две недели обучить фермеров и горных мальчишек зачаткам солдатского искусства. Но я никогда не видел ничего столь поразительного, как зрелище Теодора, которому помогал коленопреклоненный парень с чесоткой, спотыкающегося о меч и падающего на живот каждый раз, когда он пытался обучить двадцать семь прыщавых мальчишек тонкостям правильного построения отрядов.

Это было несправедливо. Не все, конечно, были прыщавыми, и их было больше двадцати семи.

– Теодор, – продолжал Зак с экстравагантностью, характерной для этих выпадов в юмористической манере, – Теодор был так мал ростом, что каждый раз, когда он… пускал пыль в глаза; а коленопреклоненный парень с чесоткой был так высок, что ему приходилось ложиться на живот, чтобы пропустить Луну. И каким-то образом они перепутали свою форму, так что у Теодора была та, что предназначалась для коленопреклоненного высокого парня, а коленопреклоненный высокий парень был одет в форму Теодора. Брюки Теодора были настолько мешковаты в коленях, что создавалось впечатление, будто в них последние полгода жило гнездо кенгуру, а брюки коленопреклоненного парня были натянуты так туго, что он напоминал пару длинных сосисок. Вдобавок ко всему у Теодора была голова в форме воздушного шара, причем размером с него. У коленопреклоненного парня вместо головы был арахис. А тот, кто перепутал их форму, поменял и шапки. Поэтому каждый раз, когда Теодор откидывался назад и выкрикивал команду, маленькая шляпа, которую он носил, срывалась с его головы в воздух, как будто ее выстрелили из пистолета. А когда коленопреклоненный парень повторял приказ, большая шляпа падала ему на уши и глаза, как будто кто-то набросил ему на голову корзину, и он выбирался из нее с недоуменным выражением лица, как бы говоря: – Да где же я, черт возьми, нахожусь?… – Им стоило огромного труда выпрямить эти двадцать семь прыщавых парней так прямо, как только можно было – то есть примерно так же прямо, как ряд кривых редисок. Потом, когда все они выстроились в шеренгу, готовые к бою, у коленопреклоненного парня начинался зуд. Он вздрагивал вверх-вниз и по всему телу, как будто кто-то опустил ему на спину холодного червяка; он дергался и извивался, и вдруг начинал чесать себя сзади.

Эти полеты Захарии были знамениты. Как только он приступил к работе, его изобретательская способность оказалась огромной. Каждый новый изыск порождал полдюжины новых. Он не был жесток, но его отношение к брату граничило с жестокостью.

Правда заключается в том, что «прыщавые мальчишки» тренировались так усердно и старательно, что на мирной вершине Хогвартских высот была стоптана трава. Им выдали бессистемную форму и мушкеты, и все, чего можно было добиться благочестивым чтением учебника и сухой историей наполеоновской стратегии, было сделано за них Теодором и его коленопреклоненным братом по оружию. И когда в апреле 1861 года была объявлена война, весь набор академии отправился в бой с Теодором во главе.

Беда Захарии и Теодора заключалась в том, что война стала великим событием в жизни Теодора, и он так и не смог с этим смириться. До войны его существование было достаточно пустым и бессмысленным, а после, когда он понял, что жить больше не для чего, что может сравниться с той славой, которую он видел, он довольно быстро превратился в профессионального воина, в болтливого героя, вечно рассказывающего о былых подвигах. Именно это все больше раздражало Захарию, и он не упускал случая разрушить иллюзию величия Теодора и сбить с него спесь.

О каждом из членов этой замечательной семьи можно было бы написать отдельный том. Благородная биография Роберта, написанная пером Плутарха, – вот чего он заслуживает. Пылкая, порывистая раблезианская хроника, воздающая должное достоинствам старой мисс Хэтти. Суровый портрет Руфуса в манере Бальзака. Для Захарии лучше всего подойдут его собственные соленые мемуары, если бы он только додумался их написать, ибо он видел всех насквозь, себя в том числе; и если бы он мог быть уверен, что до самой его смерти ни одно слово не просочится наружу, так что никакого политического вреда от этого не будет, он бы пристыдил дьявола и рассказал бы голую и пронзительную правду. Что касается Теодора – что ж, мы постараемся сделать все возможное на страницах этой книги, но мы заранее знаем, что для Теодора этого будет недостаточно. Ни одна книга, ни одно перо не смогут сделать для Теодора то, что должно быть сделано для него.

Теодору следовало бы сделать групповую фотографию. Он должен был быть нарисован Рубенсом, раскрашен в его элементарные цвета четырнадцатью молодыми людьми Рубенса, его усы должны были быть сделаны Ван Дейком, свет и тень – Рембрандтом, мундир – Веласкесом; затем, если бы все это было проработано Домье и подправлено то тут, то там сатирическим карандашом Джорджа Белчера, возможно, в итоге получился бы портрет, раскрывающий в красках самой жизни величественную личность полковника Теодора Джойнера, C.S.A. (Конфедеративные Штаты Америки)

Теодор быстро превратился почти в основной тип «южного рыцаря-полковника». К 1870 году он разработал полный словарь и мифологию войны – «Битва за облака», как назвал ее Захария. Ничто не могло быть названо правильным именем. Теодор и не мечтал использовать простое или обычное слово, если ему удавалось найти модное. О южной стороне войны всегда говорили торжественным шепотом, с примесью мокроты и благоговейной хрипоты, как о «Нашем деле». Флаг Конфедерации стал «Нашим Священным Орифламмом – окрашенным в королевский пурпур крови героев». Слушая рассказ Теодора о войне, можно было подумать, что с одной стороны ее вели несколько сотен тысяч рыцарственных Галахадов, вступивших в смертельную схватку с несколькими сотнями миллионов злодеев и чернокнижников, а целью войны была защита «всего того, что мы считаем самым священным – чистоты южной женственности».

Чем больше Теодор становился романтическим воплощением южного полковничества, тем больше он становился похож на него. У него была огромная грива военных волос, с годами становившихся все более седыми и выделявшимися; кустистые брови, всклокоченные усы и все остальное. В речи, интонациях и манерах он был леонином. Он двигал головой, как старый лев, и рычал, как лев, когда произносил такие гордые слова, как эти:

– Мало о чем