Там, за холмами - Томас Клейтон Вулф

Если жизнь Драма Джойнера была внутренней печатью и подписью цели его матери, оттиснутой на воске, а затем вылепленной снаружи в соответствии с желаниями отца, то жизнь его младшего брата, Дольфа, с самого начала была подчинена собственной цели. Дольф был тем, кто мог бы получить и удержать желанные награды, полученные в Вест-Пойнте, если бы захотел, но он не захотел этого делать. Он решил последовать за братом в Шарлоттсвилль, и в годы учебы в колледже в нем проявились те качества, которые впоследствии стали отличительной чертой всей его карьеры.

Правда, он не блистал ученостью. Правда и то, что он не прилагал к этому никаких усилий. Ему достаточно было сдать экзамен на отлично, что он без труда и сделал, а достижения более глубоких знаний оставить более серьезным собратьям. Дело не в том, что Дольфу не хватало серьезности: он обладал ею в такой степени и в таком виде, что поразил бы своих более торжественных современников, если бы они догадались, что скрывается в его уме и сердце. Просто он уже знал о других лаврах, которые казались ему гораздо более достойными, чем те, что можно найти в академических рощах. Его взгляд был устремлен на более великие цели. Мир, и ничто иное, был устрицей этого молодого Густава Адольфа – молодого американца со средневековым именем, – и мир был моллюском его желания с самого детства.

География западной части Катобы особенно способствует развитию видения земли. Многие авторы говорили об изолированности этих волшебных холмов, о провинциальной замкнутости горного человека, его удаленности и, как следствие, отстраненности от дел и поступков большого и далекого мира. Все это верно. Но последствия раннего заточения в этих горах могут привести некоторых мужчин к совершенно иному финалу. В маленьких бухточках и впадинах горных массивов округа Зебулон, в узких долинах вдоль скалистых ручьев, стекающих с купола Клингманс, в лачугах и хижинах могут жить целые семьи людей, которые никогда не были так далеко от дома, как на Ливийском холме, и для которых земля за выступом горы у их спины так же чужда, так же чужда всем их мыслям и мечтам, как Тимбукту. Но пусть желудь упадет на подходящую землю, пусть молния ударит в избранную скалу, и дуб расцветет, скала обильно забурлит водой, как во времена Моисея, и найдется пророк, который увидит там Землю Обетованную, такую же золотую в своей сладостной заманчивости, как та, которую видел Моисей.

Густавус Адольфус Джойнер был подходящей землей. Густавус Адольфус Джойнер был избранным камнем. И когда ударила молния, Густавус Адольфус Джойнер был готов принять её вспышку. Когда он был ребёнком и смотрел с Хогвартских высот на далёкие гряды вздымающихся холмов, он не задумывался о спрятанных среди них бухтах и впадинах, о причудливых и любопытных людях, забытых в мире, которые копошились и рыскали там, из крови, плоти и сухожилий из которых не так давно он сам был частично получен. Он смотрел и видел холмы, и в своем горячем видении выскочил за их пределы. Его глаза пронзили горную стену и устремились дальше, к золотым городам равнин.

Сам вид этих великих холмов, под особыми чарами погоды, в голубой дымке огромных расстояний, напоминает волшебный вид на время и воображаемые царства земли. И нет среди них места, которое было бы лучшей точкой обзора для этого мировоззрения, чем Хогвартские высоты. С вершины этого холма открывается вид, в котором уникальным и удивительным образом переплетаются величие и домашний уют, в котором далёкое и близкое, ощущение необычности и абсолютной знакомости сочетаются в едином панорамном единстве сейчас и навсегда. Справа, на расстоянии многих миль, постепенно поднимаясь от края плато, на котором стоит Ливия-Хилл, появляются великие валы Дымчатых гор, уходящие на запад ярус за ярусом и заканчивающиеся бесконечностью, уносящей взгляд в воображаемые миры за гранью, даже когда глаз уже не может идти дальше. На севере, востоке и юге, более близкие, более дружелюбные и знакомые, возвышаются пики и волнистые массивы гор Голубого Хребта.

Перед ним и под ним – Ливийский холм, маленький городок, раскинувшийся на широком плато, не всегда прекрасный вблизи, но очень красивый с гребня Хогвартских высот. Центр города, «деловая часть», выглядит призрачным, беспредметным и нереальным в своих дрейфующих шлейфах угольного дыма. Но из самого сердца этого бесплотного города, стремительно и чисто, как обдуманный акт холодной, ясной цели, выгибается яркая полоса, которая под лучами летнего солнца кажется дугой из отполированного серебра. Изящным изгибом она вырывается из города и огибает основание холма полковника Джойнера, а затем устремляется на запад, извилисто, но вечно на запад, пока не теряется среди далеких, покрытых голубой дымкой гор. По сравнению со своим великим собратом Теннесси, в который она впадает в конце концов, это всего лишь река, но если говорить о реках на холмах Катобы, где они, как правило, представляют собой не более чем ручьи, то эта впечатляет. В августе, если погода стоит жаркая и сухая, а все горные ручьи маловодны, река в этом месте, под склоном Хогвартских высот, сходит с берегов, покрытых сухим илом, и превращается в простую струйку. Но во время весенних приливов или в июне, если пройдут сильные дожди и наступит половодье, река быстро вздувается и поднимается до самого настила деревянного моста. В такие моменты становится понятно, почему первые поселенцы дали ей такое призрачное название – Широкая Катоба.

Здесь, на вершине этого холма, поросшего мягкими травами, Дольф Джойнер тысячу раз в детстве лежал и прослеживал течение сверкающей реки, которая вытекала из города и уходила за его пределы; и с парящей уверенностью он следовал за ней, через горные ущелья и глубокие долины с зеленой прохладой, пока не выходил вместе с ней в воображаемый мир на другом берегу и не видел его манящим перед собой в видении золотых земель.

Если бы другие знали, почему мальчик проводит так много часов в уединении, мечтая о вершине холма, они могли бы предположить, что маленький мир Ливийского холма и Военной академии Хогвартских высот скоро окажется для него слишком тесным. Отец, конечно, хотел, чтобы он продолжил то, что он стал считать «семейной традицией оружия». Полковнику было приятно думать, что два его сына, объединив свои таланты, продолжат дело школы после его ухода. Но этому не суждено было сбыться. Если Драм был податлив в руках своих родителей, как шпагат, то Дольф был сделан из другого материала.

Невысокого