Там, за холмами - Томас Клейтон Вулф

роста, прямой и изящный, как древко, Дольф был быстр и тверд как умом, так и телом, но эта быстрота, эта худощавая твердость с детства была обманчиво затянута в бархатную оболочку. Он унаследовал всю любезность манер полковника, но не унаследовал его напыщенности и способности к самообману. Он казался полным изящества и мягкости, а его голос, никогда не отличавшийся ни громкостью, ни жестокостью, был настолько приятен в своих тихих модуляциях, что ложился на усталые уши или на расшатанные нервы как бальзам. Во время учебы в колледже в Шарлотсвилле он получил прозвище «Шелк», которое закрепилось за ним на всю жизнь. Прозвище «Шелк» как нельзя лучше подходило к нему. В этом слове, казалось, заключалась вся его личность. Но это был шелк вокруг железа. Это был шелк, аккуратно наложенный на кремень.

Важнейшим качеством характера «Шелка» Джойнера было то, что он не только всегда знал, что вещь нужная, когда видел ее, но и чувствовал, что вещь нужная, еще до того, как кто-то подозревал о ее существовании. А «правильным» для «Шелка» Джойнера было, попросту говоря, выгодное дело. Это было его главной заботой. Его взгляд на жизнь был абсолютно утилитарным, и единственной полезностью он признавал ту, которая относилась к нему самому. Полезность вещей и людей интересовала его лишь настолько, поскольку они могли быть использованы для достижения его собственных целей. Эта обходительная и куртуазная фигура с шелковистым голосом никого не оскорбляла, если это было не нужно, но он не тратил себя на бесполезные и невыгодные знакомства. Люди, которые не могли ему помочь, которые не могли принести ему какую-то пользу, безжалостно изгонялись из его жизни, но уничтожение происходило с такой гладкой вежливостью и таким обаянием, что незадачливая жертва даже не подозревала, что ее выставили за дверь на мороз, пока не ощущала на себе ледяной удар.

В колледже «Шелк» знал именно тех людей, которые ему нужны, входил именно в те организации, которые ему нужны, заводил именно те связи, которые ему нужны. Он выжал из университетской жизни все до последней капли, что она могла ему дать, и при этом ни разу не выдал тем, кто знал его лучше других, что он был не кем иным, как бесконечно приятным, отполированным, обаятельным, дружелюбным и довольно неторопливым человеком, каким его считали. Через два года после окончания колледжа он получил диплом юриста в Шарлотсвилле, после чего приятно и с пользой провел время в Гейдельберге.

А затем, в довершение всего, он сделал то, что никто из знавших его людей и подумать не мог, что он когда-нибудь сделает. Но это было то, что он всегда держал в голове, то, что инстинкт подсказывал ему, что это неизбежно правильно, и он сделал это. Он вернулся домой – домой после своих путешествий, домой из Гейдельберга, более гладкий и шелковистый, чем когда-либо, – и объявил, что едет на Запад, на территорию Оклахомы. Он сказал, что не только едет туда, но и намерен обосноваться там, заниматься своей профессией и расти вместе со страной – там, на этом сыром форпосте цивилизации, который, в представлении его матери, казался таким же далеким, диким и гротескно непригодным местом для проживания джентльмена, как лагерь индейцев Сиу.

Слезы матери, уговоры и уговоры отца повлияли на его цель не больше, чем дождь на поверхность скалы. Он решил ехать, и он поехал. Поэтому на время мы оставим его здесь, чтобы вернуться к нему чуть позже. Пока же мы можем быть уверены в одном: «Шелка» Джойнера не застанут за сбором маргариток в Оклахоме. Пока мы отвернемся, он все равно будет выращивать всех нужных людей и делать все нужные вещи, какими бы они ни были в Оклахоме. Он будет подгонять свой шелковый кошелек к уху свиноматки и, кстати, делать из этого очень хорошие вещи.

Пока дети Теодора росли, в Ливия-Хилл произошло событие огромной важности, которое, как ничто другое, должно было раскрыть истинную силу замечательной женщины, родившей их. Влияние этого события на город было настолько сильным, что в течение нескольких недель и месяцев после того, как первые новости о нем дошли до сознания местных жителей, они не могли думать и говорить ни о чем другом. Все были в восторге от этого события, все были в восторге от его потрясающих последствий, все говорили, что это лучшее, что могло произойти, – все, кроме миссис Теодор Джойнер. С самого начала она была абсолютно равнодушна к этому.

В конце семидесятых годов прошлого века Джордж Уиллетс, один из самых богатых и благодетельных представителей той могущественной плеяды грабителей, которая на протяжении двухсот лет расхищала ресурсы Америки, приехал в Ливия-Хилл и, осмотрев все окрестные горы, приобрел для своих владений целый их массив, составляющий большую часть трех графств. Он привозил из Италии и великих городов Востока художников, ремесленников и архитекторов сотнями, привозил самых искусных и хитрых мастеров своего дела – настоящую армию каменщиков, плотников, каменотесов и лесорубов – и заставлял их работать, создавая на своих двухстах тысячах княжеских акров самый большой загородный дом, который только был построен во всей Америке, – самую большую частную резиденцию, как говорили, на всем белом свете.

В то время как все в городе замирали от восторга при каждом новом событии в этой грандиозной затее, миссис Теодор Джойнер сидела без движения на Хогвартских высотах. Летним днем она иногда наблюдала за происходящим со своей веранды. Со своего холма она могла наблюдать за зеленеющим на многие мили плато, на котором возвышался особняк Уиллетов – сказочная цитадель из королевского мрамора, сверкающая белизной алебастра на фоне дымчатых гор, богато возвышающаяся и поддерживаемая зелеными массивами леса. По сравнению с ним Хогвартские высоты и обветрившаяся краска старого каркасного дома миссис Джойнер выглядели очень бедно. Но миссис Джойнер сидела на своей веранде и не двигалась с места. Если ей приходило в голову провести сравнение, она делала это с гордостью; но то, что она думала, она держала при себе и никому не говорила ни слова.

Джордж Уиллетс мог бы владеть шестью графствами, и ей было бы все равно, и построить мраморный дворец из четырехсот комнат вместо двухсот шестидесяти двух, которые сейчас строились. Он мог бы потратить сорок миллионов долларов вместо двадцати миллионов, в которые обходились его планы, а ее отношение к нему осталось бы прежним. То есть она не испытывала бы к нему никаких чувств. Ведь она слышала, что его дед когда-то управлял паромом. Это все решало. У него