Идеальное преступление - Никита Фред Декс

беспорядке после нашей стычки. В уголке пухлой разбитой губы цвета спелой клубники виднелось небольшое пятнышко запекшейся крови. Я довольно улыбнулся. Жаль, что не пострадал твой вздернутый нос с горбинкой, ведь я бил с такой силой и одурью! Но ты спас его, выставив, как щит, свои бледно-розовые ладони с длинными пальцами, растопыренными, как черно-дымчатые ресницы. Эх, вмазать бы тебе сейчас с ноги по резко очерченному волевому подбородку, заросшему легкой буроватой щетиной, или треснуть со всей дури в глаз цвета ясного январского неба!»

Если бы я хотел сломать кому-то лицо, то вряд стал бы обращать внимание, насколько у него там очерчен подбородок или цвета какого неба его глаза. Впрочем, кто знает, может, это просто фанфик по «Ходячим мертвецам» и автор слишком увлеклась, описывая своего любимого актера.

Есть и другая крайность. В большинстве современных любовных романов главный герой как под копирку: бесконечно богатый босс в какой-нибудь крупной корпорации, широкоплечий, мускулистый, под два метра ростом, с идеальным прессом и волевым подбородком, в дорогом выглаженном костюме и толпой поклонниц, в общем супермен, гений, миллиардер, плейбой и филантроп.

Как по мне, все эти приемы ужасно вульгарные, громоздкие и малоинформативные, несмотря на большое количество потраченных букв. Поэтому опишу себя просто, даже не используя зеркало.

Рост – метр восемьдесят. Вес на протяжении последних лет десяти держится в диапазоне от семидесяти семи до восьмидесяти килограммов. На левом бедре многоточие из сигаретных ожогов – юношеский «селфхарм»3, как сейчас принято говорить. На груди летящие голуби как символ свободы, доставшиеся мне на зоне, куда я попал по молодости за то, что порезал одному пареньку лицо его же ножом: с его стороны было глупой идеей меня грабить. Кожа белая, будто большую часть жизни я провел в пещере. Волосы короткие, светлые. Нос слегка приплюснут. Глаза серо-синие, руки и ноги обычные. Не хромаю, не картавлю, очков не ношу, недостатка или переизбытка пальцев не имею. Телосложение умеренно-спортивное, но без кубиков на животе и фотографий из фитнес-зала. Руки сильные от природы: позаниматься с гирей на тридцать два килограмма – просто развлечение. Вот, пожалуй, и все.

А второстепенного персонажа вообще можно показать с помощью одного предложения. Например, я мог бы долго описывать внешность Веры, но куда проще будет сказать, что она выглядит как Моника Беллуччи в роли Клеопатры из фильма про Астерикса и Обеликса. Мало кто сейчас вспомнит сам фильм, но образ этой красавицы забыть невозможно: он сразу всплывает перед глазами. А даже если читатель и не смотрел конкретно эту картину, то актрису-то уж точно знает.

Но все же литература – это не кино, поэтому я предпочитаю давать героям лишь несколько характерных черт, а воображение читателя дорисует весь образ.

Что ж… Кажется, я увлекся.

Итак, лицо, шея, руки и отчасти грудь у меня были в крови. Запачканную одежду я снял и бросил к трупу. Что делать дальше, сообразил не сразу, но и в панику и отупение не впал.

Бесцельно побродив в раздумьях по квартире, я откопал в ящике с инструментами старые рабочие перчатки, вернулся в ванную, умылся над раковиной и вытерся большим банным полотенцем, которое расстелил на полу, сгрузив на него свои вещи. Одежду, стянутую с курьера, бросил туда же, предварительно выпотрошив карманы. Паренек оказался довольно легким и компактным, так что особых сложностей во время манипуляций не вызывал.

Его телефон, наушники, электронные часы и пауэрбанк я сложил в тканевую сумку для покупок и на разделочной доске размолол в кашу обухом все того же смертоносного топорика. Визитницу, «Подорожник» и банковскую карту порезал ножницами, которые вместе со всем этим «мусором» и топориком запихал в окровавленные вещи. Сверху водрузил чугунную советскую гирю на двадцать четыре килограмма (меньше не было) и замотал полотенцем так, чтобы ручка торчала сверху. Для надежности прошелся вокруг скотчем.

Но стоило мне отойти от этой кровавой «капусты», как я осознал, что на руках у меня остались перчатки, в которых я производил все манипуляции.

Еще раз умывшись, я вытерся сам и обтер все поверхности, где могла быть кровь, другим полотенцем, которое вместе с перчатками намотал на и так уже немаленькую конструкцию. Сверху я закрепил все это еще несколькими слоями скотча, предварительно надев новые перчатки.

Натянув черные спортивные штаны и темную олимпийку, я достал из шкафа бутылку самбуки, подаренную нам на какой-то праздник, и сделал пару глотков из горла. Что-то сладкое и невразумительное, но бодрит. То, что надо сейчас.

В кармашке короба-рюкзака я нашел запечатанные резиновые перчатки и маску. Вот оно: лучшая маскировка, которую можно придумать. Я надел их, накинул желтый курьерский плащ с капюшоном и старую черную шапку, которую носил еще в молодости.

Но только я схватился за ручку гири, как вдруг сообразил, что на ней самой могли остаться мои отпечатки. Да, шанс, что ее найдут, невелик, но рисковать было нельзя. Пришлось заново разматывать, оттирать улики и упаковывать, расходуя остатки скотча.

Кое-как я запихнул всю эту конструкцию в короб, но вешать за спину не решился: лямки могли оторваться. Пришлось нести в руках.

Когда я спустился во двор, почти сразу обнаружил видавший виды серебристый горный велосипед, прицепленный к ограждению вокруг палисадника.

Конечно же, я рассчитывал там его найти. Конечно же, я мог догадаться, что он будет привязан. Конечно же, я должен был заметить маленький ключик на связке, которую обнаружил в одном из карманов. Конечно же, нужно было сообразить раньше – но я не догадался, не заметил, не сообразил.

Я вернулся домой, вновь распаковал этот скарб из улик, нашел ключ и в четвертый раз собрал, обмотав все теперь уже пищевой пленкой и изолентой.

Если бы я снимал документальный фильм, а не писал книгу, можно было бы весь этот эпизод ускорить в два-три раза и наложить музыку из «Шоу Бенни Хилла». Получилось бы самое то.

Водрузив короб на раму, я выкатил велосипед на улицу, с трудом преодолев узкий дверной проем в металлических воротах. Я даже забрался на сиденье и проехал метров пятьдесят, одной рукой придерживая короб, а второй – руль, но малейшие подъем или бордюр становились непреодолимой преградой. Пришлось идти пешком.

Благо, вокруг почти не было людей, а те редкие прохожие, что торопились из магазина или с нелегальной прогулки домой, вряд ли могли обратить внимание на мое странное шествие. Так я проследовал по Лермонтовскому проспекту, вывернул на набережную Обводного канала – и прямо до Гутуевского моста, где и остановился.

Я оглянулся. Никого, кроме бабушки,