Идеальное преступление - Никита Фред Декс

Возвращаясь мыслями к маньякам и убийцам, о которых я читал, к тиранам и военачальникам, о которых слышал, к преступным авторитетам, с которыми был знаком, я все больше убеждался, что убийство ради наживы, удовольствия или в военных целях не стоит потраченных сил и времени. Это всего лишь животные инстинкты или выгода.

Мне хотелось чего-то большего. Если и идти на риск, то «во имя великого». Если жертвовать собой и окружающими, то ради искусства. Если творить зло, то красиво. Чтобы дух захватывало.

По интернету гуляют шутки о поисковых запросах писателей. Например: «какого цвета были глаза у Петра Первого», «сколько девушек оприходовал Казанова», «с какой скоростью ездили автомобили в начале двадцатого века», «в каком темпе передвигались повозки в начале девятнадцатого века», «правда ли, что рыцари испражнялись в доспехи», «качели – название деталей», «усыпить человека жидкостью на тряпочке в ванной», «сколько стоит проститутка», «анатомия собачьего уха», «лекарства в психиатрической лечебнице», «виды психопатов», «отличия психа, психопата и социопата», «фобия умереть от вил или граблей по-научному», «как взрывается колесо», «как быстро перемалываются пальцы в мясорубке», «можно ли пересадить пальцы от трупа, если их перемололо в мясорубке», и прочее.

И это все довольно весело, пока дело не доходит до реальных поисков. И если речь идет о географических, исторических, культурных и прочих сведениях, то, помимо пользы произведению, получаешь немало удовольствия и практических знаний для реальной жизни. Но когда запрос касается человеческих пороков и запретных тем – тут уже сложнее.

Не каждый писатель готов вбить в поисковую строку что-то вроде: «как отмыть кровь, чтобы ее не нашли следователи», «много ли нужно времени, чтобы утопить или задушить ребенка», «что чувствует маньяк во время изнасилования», «каково на вкус человеческое мясо», «через сколько разлагается труп», «через сколько всплывает труп».

Такие запросы вызывают подозрение и пугают, но ответы на них могут оказаться полезными авторам, пишущим в жанре триллера, ужасов и детектива.

Да, есть немало книг, где описана работа следователей, профайлеров1, патологоанатомов и судмедэкспертов. Есть документальные фильмы о расследовании преступлений. Отснято множество интервью, где преступники рассказывают о своих деяниях. Но все это – поверхностный взгляд, ограниченный цензурой, этикой и нежеланием убийц сотрудничать и делиться переживаниями. А доступны ли нам реальные исповеди маньяков, чистосердечные и объективные (насколько это возможно, конечно)?

Я читал, что во второй половине прошлого столетия жил Иоганн (Джек) Унтервегер с говорящими прозвищами Венский Душитель и Джек-поэт. Он душил проституток, сочинял стихи и рассказы и написал в тюрьме автобиографию. Но ни одного произведения этого маньяка-литератора мне так и не удалось найти.

Вот я и подумал: что если найдется человек, который решится во имя искусства умерщвлять людей всевозможными способами и конспектировать свои действия в мельчайших подробностях, а потом напишет об этом книгу, доступную любому читателю? Расскажет, каково это – смотреть на мир глазами убийцы и не отступать перед мольбами о пощаде и воплями совести. А главное, покажет, насколько абстрактны понятия этики, морали и добродетели.

Я остановился в соседнем дворе и сел на качели.

В кустах позади меня зашипели и заорали друг на друга две или три кошки, будто заледеневшие души грешников в озере Коцит в девятом круге Ада. Где-то надо мной на тощих багровых ветках облезлых лип запели первые птицы, словно ангелы, предвещавшие рассвет. Все вокруг стало каким-то необычным, мрачным и контрастным, но в то же время завораживающим, будто в сказке братьев Гримм. Небо потемнело и потяжелело, отчего вспыхивающие тусклым светом окна четырехэтажек заиграли гирляндами праздничной елки на Дворцовой площади в туманный утренний час, а воздух вдруг промерз и заискрился, как в тридцатиградусный мороз, – но мне стало только теплее. Все это чувствовалось слишком отчетливо, как в неправдоподобно реалистичном сне, который через секунду после пробуждения уже и не вспомнишь. А я все качался взад-вперед и думал только об одном.

Именно там, под тихий звон цепей и скрип ржавых подшипников качелей, я решил наверняка, что напишу книгу человеческой кровью. Не из-за ссоры с Верой или отсутствия поддержки с ее стороны. Не из-за разочарования в современной литературе и обиды на издательства…

Я сделаю это из чистого искусства.

Конечно, легко сказать, что вот так, ни с того ни с сего, я решил это сделать именно в тот миг. На самом деле я давно уже думал, что устал от этой серой жизни, где из радостей только однообразный секс с женой, участившиеся алкогольные вечера и глупые видео в СС. Даже книги в последнее время не радовали так, как раньше. Сплошные полумеры и бытовуха.

Но именно тем весенним утром я осознал: нужно что-то менять. Причем радикально.

В голове тут же всплыло название будущей книги: «История, написанная кровью», но я тут же фыркнул и поморщился оттого, насколько оно было пафосным и избитым. Затем я решил назвать ее «Красной нитью», но быстро понял, что это слишком жирная отсылка к «Этюду в багровых тонах» Конан Дойла.

Позже, когда я полностью осознал замысел своей кровавой кампании, родилось название «Идеальное преступление». Идеальное название для идеальной Книги смерти.

Провожаемый первыми лучами солнца, я вернулся домой, когда окончательно замерз и отрезвел от заурядных мыслей и будничных переживаний. Люди просыпались, чистили зубы, завтракали, проверяли свои страницы и новостные ленты соцсетей, будто администраторы, инспектирующие работу подчиненных, включали телевизоры, кормили домашних животных и поднимали детей, чтобы неумело подготовить их к взрослой жизни. В тот год мир кардинально изменился, но сами люди не поменялись ни на йоту. И только я, как мне казалось, очнулся по-настоящему, хоть той ночью даже не ложился.

Вера спала. Стол так и стоял посреди комнаты, но был пуст. Посуда вымыта, коньяк допит.

Я присел рядом с Верой на краешек разложенного дивана. Пахло перегаром, никотином и одиночеством. Я мог примоститься сбоку, а в обед встать, будто ничего и не случилось. Такое уже бывало. Но что-то все же случилось. Что-то величественное и прекрасное. Что-то важное. Важнее любви, ненависти и обычного человеческого счастья.

Я прошел на кухню и достал из ящика стола свой любимый поварской нож, выполненный на заказ: черное двадцатисантиметровое лезвие со следами ковки по верхней кромке и синяя ручка из карельской березы. Из «коробки со всяким хламом», как называла ее Вера, достал советский мусат и принялся затачивать клинок.

Хватило бы и пары движений, но я продолжал водить ножом по зазубренному металлическому штырю, обдумывая все детали своего предприятия.