Убежище, или Повесть иных времен. Роман - София Ли

и лишь звук его голоса рассеял мой страх. Мое изумление, быть может, радость и то мгновенное доверие, которое нам неизменно внушает предмет нашей любви, несомненно придали ему уверенности. Я лишь тогда осознала, что согласилась выслушать его, когда он пал передо мной на колени в знак благодарности за это согласие. То, как он заявил о своей страсти, заставило меня с опозданием понять, что я плохо скрывала собственные чувства. Не знаю, долго ли я сумела бы скрывать их далее, если бы разговор наш не был внезапно прерван появлением Генриха. Принц, к моему неописуемому смятению, вошел в павильон. Мой голос привлек его туда, но, узнав голос Сомерсета, он отступил в презрительном молчании. Граф хотел было последовать за ним, но я схватила его за руку и удержала, а потом, упросив поспешить к ожидающей его лодке, сама устремилась вслед за принцем. Генрих сидел на скамье у террасы, но я, понимая, как необходимо в эту минуту разделить их с графом, попросила принца проводить меня к дому. При свете луны я разглядела потерянное выражение его лица, говорившее о глубоком отчаянии. Он не произнес ни слова, и я не осмеливалась прервать его намеренное молчание, однако расстаться, оставив его со столь двусмысленным впечатлением, было невозможно, и я наконец сделала слабую попытку объясниться.

— Если бы вы могли опровергнуть свидетельства моих чувств, сударыня, — вздохнув, тихо и с нежностью промолвил принц, — я, возможно, пожелал бы выслушать вас, теперь же — пощадите меня, умоляю, не будем говорить о столь ненавистном для меня предмете. Мне не в чем упрекнуть вас, разве что в сдержанности, которая позволяла мне обманываться... Прощайте. Я обещаю вам хранить молчание... Тот, кто некогда надеялся сделать вас счастливой, почтет за низость разрушить ваше счастье. И лишь в одном, вероятно, я должен предостеречь вас: ваш счастливый избранник женат. Не подумайте, что я желаю извлечь для себя выгоду из этого известия: никогда более не прошепчу я признания, склонившись к вашим ногам. О Мария, вы сразили меня!

В порыве любви и страдания он сжал мои руки, а потом кинулся прочь через сад, скрывая рыдания, которые продолжали звучать в моих ушах, пронзая мне сердце. Какую ночь провела я! Она была предвестницей столь многих мучительных ночей! На следующий день я не вышла, когда принц в обычный час посетил наш дом. Во все последующие встречи я не могла смотреть на него без боли, унижения и мучительной скованности, хотя он не жалел усилий, чтобы облегчить для меня свое присутствие. Во время его роковой болезни как неумолимо сердце упрекало меня в том, что я если не вызвала, то отягчила эту болезнь! Как жестоко моя несправедливость к его достоинствам была наказана унизительным сознанием того, что Сомерсет осмелился обмануть меня! Какие горячие мольбы возносила я за выздоровление Генриха! Какие давала клятвы искупить свою ошибку всей жизнью, посвященной ему! Увы, я была недостойна столь благородного возлюбленного, и Небеса призвали его незапятнанную душу прежде, чем она утратила свою чистоту. Мысли о безнадежной и недостойной страсти смешивались во мне со скорбью утраты. За ними последовали упадок сил и отвращение. Высокий сан, принадлежность к королевскому дому, почести — все мыслимые земные блага не могли бы рассеять моих мрачных размышлений или хотя бы на миг примирить меня с обществом. Для меня не было радости в тех надеждах, которые вы, моя милая, моя великодушная матушка, лелеяли для меня, но я не желала проявить неблагодарность и потому таила от вас свои помыслы. При таком направлении чувств и мыслей, велика ли была моя заслуга в философском расположении духа, давшем мне возможность утешить вас в нашем злоключении, которое сама я едва почувствовала? О, если бы мои ошибки, мои несчастья здесь и окончились! Если бы я испустила последний вздох на груди вашей, пока вы еще не ведали, какую рану наношу я вашему сердцу! Когда тщетная надежда вырваться на свободу побудила вас просить о кратких прогулках, ссылаясь на потребность в свежем воздухе и движении, как могли вы предвидеть роковые последствия этого скупо отмеренного снисхождения? На первой же такой одинокой прогулке передо мною предстал Сомерсет — не самоуверенный, честолюбивый фаворит, а бледный, смиренный влюбленный, жестоко винящий себя. Противясь сердечному побуждению, я надменно отвела от него взгляд, но он не отпускал край моего платья, он просил, он молил его выслушать, не желая смириться с моим отказом. Я чувствую, что мне недостанет времени объяснить, каким образом он сумел, помимо моей воли, добиться у меня прощения. Довольно будет сказать, что ему в малейших подробностях было известно все, что происходило в нашем доме, что он вступил в брак, лишь когда уверился, что я помолвлена с принцем Генрихом. Но, о, с какой ужасной женщиной он соединил свою судьбу! Лучше вам никогда не знать о тех преступлениях, в которых она, по всей вероятности, виновна! Посредничеству Сомерсета обязаны мы тем, что еще длится наша жизнь, обреченная на гибель гордыней и яростью короля в ту самую минуту, как он прочел бумаги, которые потом уничтожил со злобной радостью. Все еще стремясь снискать мое прощение, граф признался, что убедил Иакова заточить нас в его замке как ради нашей безопасности, так и для того, чтобы предоставить нам удобства и достойные условия жизни, в которых нам бы отказал наш родственник-монарх.

Я не могла остаться нечувствительна к таким услугам, и, видя, что гнев мой начинает угасать, он постарался пробудить во мне жалость, описывая мучительную семейную жизнь, ставшую следствием несчастного брака. Слезы душевной боли, вызванные у меня этим рассказом, побудили его продолжить свои объяснения. Его надежды на развод казались вполне обоснованными, и к этой теме я не могла остаться безучастной. Я, однако, не имела возможности убедить его, что вы когда-либо сможете думать согласно со мной, и проявила слабость, обещав ему хранить тайну, хотя мне и следовало знать, как это опасно. Но предубеждение, заставлявшее вас возлагать на него вину даже за наше заточение, казалось столь упорным и непоколебимым, что, хотя сотни раз природная правдивость побуждала меня открыть вам то единственное, что я когда-либо таила от вас, мысль о вашем отвращении к Сомерсету останавливала меня, и страх хоть единым словом причинить вам боль заставлял меня молчать. Промедления и отсрочки Сомерсета, при всей их необходимости, тревожили и угнетали меня. Я стала печальна и холодна, а так как деликатность не позволяла мне посвящать его в истинную причину этой