Убежище, или Повесть иных времен. Роман - София Ли

и не интересовалась, кто находится за ним. Лишь неясные и приглушенные восклицания дали мне почувствовать опасность того губительного огня, что полыхал в моих жилах... опасность, сказала я?.. Мне следовало бы сказать — облегчение. В короткие промежутки между приступами бреда я охотно погружалась в молчание под гнетом мрака и умственного бессилия, оставляемого им. Внезапно я начала задыхаться, удары сердца стали тихими и неверными, и мне показалось, что наступил миг, когда кончаются все страдания и невзгоды. Моя усталая душа остановилась на пороге своей тюрьмы, и я почувствовала, что одного слова довольно, чтобы освободить ее, но у меня не было ни сил, ни желания произнести это слово, и, хотя я заметила, что все занавеси вокруг постели были раздвинуты, чтобы открыть доступ воздуху, я не поднимала дрожащих век, чтобы рассмотреть тех двух людей, что тревожно склонились надо мной по обеим сторонам постели, держа меня за руки, словно в ожидании последнего биения слабого пульса.

В эти мгновения затихающей борьбы и колебаний уходящей жизни внезапно моего угасающего слуха коснулся голос столь мягкий, спокойный и благостный, что жизнь еще помедлила, внимая ему. Я различила слова: «О Господи Всемилостивый, с Кем обитают души праведных, обретшие совершенство, когда покинули земную тюрьму свою, смиренно передаем душу этой рабы Твоей, дорогой сестры нашей в руки Твои, в руки Создателя и милостивого Спасителя нашего». Едва заметное усилие, которым я попыталась освободить руки и воздеть их к небу, прервало молитву. Чувство, которому я не могла противиться, заставило меня поднять затуманенный взгляд, и я узрела если не ангела, то человека, подобного ангелу. У столика рядом с моей постелью стоял коленопреклоненный священник, чьим почтенным сединам время сообщило снежную белизну, но не затуманило прекрасных глаз, казалось, отражавших божественность Того, кому он служит. Заботы и жизненный опыт наложили отпечаток на безупречные черты его лица, в котором матовая бледность и чистота добродетели в союзе с печалью и смирением сменила собою цветущие краски юности, надежд и здоровья. Тихая, сладостная, хотя и печальная радость разлилась во мне, говоря о том, что я достигла конца своего земного существования. Женщина в достойном черном одеянии помогла моему немощному почтенному утешителю подняться, подвела его к моей постели и удалилась. Он обратился ко мне с необычайной добротой и мягкостью, прося меня, поскольку милосердием Всемогущего ко мне вернулся рассудок, употребить эту милость во благо и приготовить свою душу к тому, чтобы предстать перед Ним. Благодарность побудила меня поднять руку, чтобы прикоснуться к его дрожащей руке, сострадательно протянутой мне, но даже это слабое движение напомнило мне о многочисленных отеках на моих руках такой резкой болью, что я едва не лишилась чувств. Женщина в черном подала мне обычный в таких случаях укрепляющий целебный настой и снова вышла. Почтенный незнакомец вновь обратился ко мне, восхваляя Всемогущего за возвращенное мне сознание. О, оно возвратилось, ибо воспоминание о том ужасном событии, что сделало благом утрату рассудка и памяти, вернулось вместе с ним, вызвав у меня отвращение к заботам, которым я могла быть обязана лишь ненавистной руке, нанесшей мне сокрушительный удар.

— Вы, что пытаетесь дать утешение несчастной, — слабым голосом промолвила я, — скажите сначала, чьей заботе обязана я этим утешением?

Мгновение он молчал, потом возвел наполненный добротой взгляд к небу и, вняв совету своего Творца, ответил мне с твердостию, что имя его Де Вир и что он домашний капеллан графа Сомерсета. Услышав ненавистный мне титул, я закрыла глаза, словно тем могла изгнать воспоминание, и сделала ему знак оставить меня.

— Опрометчивая, несчастная женщина, — отвечал он сурово, но с нежностью, — религиозный долг не позволяет мне повиноваться вам. Пожелаете ли вы унести в лучший мир гордость, страсти и предубеждения, которые наполнили горечью, а может быть, и сократили ваши дни в этом мире? Дерзнете ли вы предстать перед чистым источником добра, перед вашим великим и славным Создателем с душой, еще не очищенной от добровольных заблуждений, от человеческого несовершенства? Разве скоро не наступит конец вашим страданиям? Отчего не хотите вы положить конец ненависти? Религия учит забыть чужую вину и помнить лишь свою. Преклоните слух к правде — и я открою ее вам, проявите терпение — и я пролью бальзам на глубокие раны человеческих бед, уймите страсти — и я возвышу их, даже среди мучений уходящей жизни, надеждами, которые исполнятся, ибо их опора — в бессмертии.

Казалось, сам Творец всего сущего говорит устами своего служителя.

— Вы не обращаетесь к неблагодарной, — слабо возразила я. — Я шла по жизни в согласии с Господом, так же надеюсь я умереть, но вспоминать о негодяе, который вверг меня в непосильную скорбь и тем привел к краю могилы, вспоминать о нем с милосердием и спокойствием — выше моих возможностей. Если вам ведомо нечто такое, что может смирить мое негодование, будьте великодушны и откройте мне это; если нет — представьте моим мыслям только те образы, что могут изгнать из них образ злодея, чьи преступления вы не в силах передо мною оправдать, и не усугубляйте страдания, которых даже вы не сможете облегчить.

— Это и есть мое единственное желание, сударыня, — ответил он. — Я не стал бы испытывать глубины ваших ран, даже для того, чтобы исцелить их. Если опыт страдания должен предшествовать чувству, поверьте, мой опыт дает мне возможность сочувствовать вам. И все же я обязан примирить свой человеческий долг с долгом священника и, утешая несчастную, оправдать невиновного, хотя все богатство мира не соблазнило бы меня укрывать вину. Достанет ли у вас мужества выслушать письмо, данное мне в надежде на нынешнюю возможность?

Я сдержала себя и дала ему знак читать.

«Какими словами, несчастнейшая и обездоленнейшая из женщин, может жалкий безумец, разрушивший, сам того не сознавая, Ваш мир и покой, как и свой собственный, смягчить гнев, который сама мысль писать Вам должна вызвать? Увы, поверженный во прах горем, ужасом, отчаянием, всеми мучительными чувствами (лишь вину я исключаю), он наказан страшнее, чем даже злоба могла бы того пожелать.

Переполнив меру моих страданий, до меня дошло известие, что удар, сгубивший самую дорогую надежду души моей, сокрушил Вашу жизнь, что даже в беспамятстве и бреду Вы проклинаете меня и готовы унести в могилу непримиримую ненависть. Если возвратившееся сознание даст Вам возможность прочесть или выслушать эти искренние строки, продиктованные разбитым сердцем, явите ему, сударыня, молю вас, позднюю милость оправдания. Во имя незапятнанной души дорогого утраченного ангела,