Контрапункт. Гений и богиня - Олдос Хаксли

Она прошла дальше и, вырвав с корнем одуванчик, остановилась и, закрыв глаза, принялась повторять свое имя: «Джэнет Бидлэйк, Джэнет Бидлэйк, Джэнет Бидлэйк» – снова и снова, пока эти слова не потеряли для нее всякий смысл и стали такими же таинственными, бессмысленными и произвольными, как заклинание некроманта. Абракадабра, Джэнет Бидлэйк – а действительно ли она – это она? и существует ли она вообще? а эти деревья? а люди? а настоящее и прошлое? а все на свете?..

Тем временем в детской произошло нечто необыкновенное. Совершенно неожиданно маленький Фил открыл глаза и посмотрел. Он встретился взглядом с матерью. Он улыбнулся, насколько позволяла ему жуткая гримаса лица.

– Он видит! – воскликнула Элинор. Встав на колени у изголовья, она обняла мальчика и принялась целовать его с удвоенным жаром, потому что, кроме любви, она испытывала приступ страстной благодарности. После стольких дней слепоты она была благодарна ему за этот уже не бессмысленный взгляд, за эту жалкую попытку улыбнуться. – Мой малютка! – повторила она и в первый раз за много дней разрыдалась. Она отвернулась, чтобы ребенок не видал ее слез, встала и отошла от постели. – Какая я дура, – извиняющимся тоном сказала она мужу, вытирая слезы. – Но я ничего не могу сделать.

– Я голоден, – вдруг произнес маленький Фил.

Элинор снова встала на колени у изголовья.

– А чего бы ты хотел, милый?

Но Фил не слышал ее вопроса.

– Я голоден, – повторил он.

– Глухота еще не прошла, – сказал Филип.

– Но ведь он видит, он говорит. – Лицо Элинор преобразилось. Несмотря ни на что, все это время она знала, что он непременно поправится: иначе и не могло быть. А теперь она убедилась в своей правоте. – Посиди здесь, – продолжала она. – Я сбегаю и принесу ему молока. – И она выбежала из комнаты.

Филип остался у постели сына. Он погладил руку ребенка и улыбнулся. Маленький Фил улыбнулся в ответ. Филип тоже начал верить, что, может быть, и в самом деле произошло чудо.

– Нарисуй мне что-нибудь, – приказал мальчик.

Филип вытащил свое вечное перо и на обороте старого письма набросал один из тех ландшафтов со слонами и самолетами, поездами и летающими свиньями и пароходами, которые особенно любил его сын. Слон столкнулся с поездом. Маленький Фил начал смеяться, тихонько, но с явным удовольствием. Не может быть никакого сомнения: чудо совершилось.

Элинор вернулась, неся молоко и тарелку с желе. На ее щеках снова появился румянец, ее глаза блестели, лицо, остававшееся все эти дни застывшим и суровым, снова приобрело прежнее живое выражение. Она вся словно ожила.

– Поди посмотри на слонов, – сказал маленький Фил. – Такие смешные! – И после каждого глотка молока, после каждой ложки желе он заставлял отца прибавлять еще что-нибудь к сложному пейзажу – китов в море, которых кусали омары; две сцепившиеся подводные лодки и гиппопотама на воздушном шаре; извергающийся вулкан, пушки, маяк, целую армию свиней.

– Почему вы оба молчите? – вдруг спросил мальчик.

Филип и Элинор переглянулись.

– Он не слышит нас, – сказал Филип.

Счастливое выражение на лице Элинор на миг затуманилось.

– Может быть, завтра, – сказала она. – Сегодня он увидел, а завтра, может быть, станет слышать.

– Почему вы все шепчетесь? – сказал мальчик.

Единственное, что она могла сделать в ответ, – это поцеловать его и погладить ему лобик.

– Не нужно утомлять его, – наконец сказала Элинор. – Ему, пожалуй, следовало бы уснуть. – Она взбила подушку, поправила простыню, нагнулась над ним. – Прощай, милый малютка. – На ее улыбку он, по крайней мере, мог ответить.

Элинор задернула занавески и вышла из комнаты. В коридоре она повернулась, ожидая, когда выйдет муж. Филип обнял ее за талию; она прижалась к нему с глубоким вздохом.

– А я уж боялась, – сказала она, – что этот кошмар будет продолжаться вечно. До самого конца.

Обед был похож в этот день на праздник воскресения из мертвых, на пасхальную службу. Элинор оттаяла, она снова стала женщиной из плоти и крови, а не каменным изваянием. А бедная мисс Фулкс, у которой признаки душевного страдания удивительным образом совпадали с признаками сильного насморка, сопровождаемого прыщами, пришла в почти человеческий вид и истерически хохотала над шутками и анекдотами возрожденного Джона Бидлэйка. Старик вернулся из парка, потирая руки.

– Что за пейзаж! – воскликнул он, садясь за стол. – Такой сочный, если вы понимаете, что я хочу сказать, такой телесный – иного слова не подберешь. Просто слюнки текут, когда глядишь на него. Наверное, поэтому я сейчас голоден как волк.

– Вот тебе бульон, – сказала миссис Бидлэйк.

– Нет, знаете, теперь, когда я работаю, я не намерен питаться этими помоями. – И, несмотря на все протесты, он потребовал котлетку.

Его настроение улучшилось еще больше, когда он узнал, что маленький Фил выздоравливает. (Он трижды прикоснулся к дереву обеими руками сразу.) К тому же он действительно был привязан к своему внуку. Он заговорил, он снова стал прежним Гаргантюа Бидлэйком. Мисс Фулкс так смеялась над одним из анекдотов об Уистлере, что подавилась, и ей пришлось спрятать лицо в салфетку. Даже в неясной, благожелательной улыбке миссис Бидлэйк появился какой-то намек на жизнерадостность.

Около трех часов Джон Бидлэйк начал испытывать знакомое ему ощущение все более острой боли под ложечкой. На него напала неистовая икота. Он попробовал писа́ть; но работа не доставляла ему никакого удовольствия. Груди Дианы и ягодицы ангелов потеряли для него всякую прелесть. «Небольшое образование в области пилоруса», – звучали в его памяти медицинские термины сэра Герберта. «Содержимое желудка… некоторое затруднение при прохождении в двенадцатиперстную кишку». Когда икота усилилась и стала невыносимой, он сложил кисти и вернулся в дом.

– Где отец? – осведомилась Элинор, когда сошла к чаю.

Миссис Бидлэйк покачала головой:

– Ему опять стало плохо.

– О Господи!

Наступило молчание. Казалось, в комнате присутствует смерть. Но ведь он уже старик, подумала Элинор; так или иначе, это неизбежно. Пускай ему хуже, но зато маленький Фил поправляется, а это – самое важное. И она заговорила с матерью о саде. Филип закурил папиросу.

В дверь постучали. Это была горничная: сиделка Батлер просит их немедленно в детскую.

Конвульсии были очень сильны; истощенное тело было слишком слабым. Когда они вошли в детскую, маленький Фил