Контрапункт. Гений и богиня - Олдос Хаксли

было говорить так, как я: так не по-человечески. Это возмутительно. Мне стыдно. Но все несчастье в том, что, когда громишь нечеловеческое и недочеловеков, невольно сам становишься недочеловеком. Это все вы виноваты. – Он на прощание ухмыльнулся, помахал рукой и ушел.

Когда Барлеп вернулся домой, Беатриса, как обычно, ждала его. Сидя на полу у ее ног – такова была милая детская привычка, образовавшаяся у него за последние несколько недель, – и прислонясь к колену Беатрисы маленькой розовой тонзурой, окруженной темными кудрями, он прихлебывал горячее молоко и говорил о Рэмпионе. Удивительный человек, даже, пожалуй, великий человек. Великий ли? – усомнилась Беатриса. Она не любила, когда величие приписывали какому-либо живому человеку (умершие люди – это другое дело: они были мертвы), кроме самого Дениса. Назвать его великим было бы слишком сильно, ревниво упорствовала она. Ну что ж, пожалуй, не совсем. Но почти. Если бы не его странная невосприимчивость к духовным ценностям, эта предвзятость, эта частичная слепота. Его точка зрения вполне понятна. Рэмпион протестует против того, что мы слишком далеко зашли в одном направлении; но в своем протесте он заходит слишком далеко в противоположном направлении. Взять, например, его неспособность понять святого Франциска. Какие дикие, отвратительные вещи говорит он о нем! Это непонятно и достойно сожаления.

– А что он говорит? – сурово спросила Беатриса. Познакомившись с Барлепом, она взяла святого Франциска под свое покровительство.

Слегка смягчив выражения, Барлеп дал ей отчет о том, что говорил Рэмпион. Беатриса была возмущена. Как он мог говорить подобные вещи? Как он смел! Это кощунство. Да, в этом его недостаток, согласился Барлеп, большой недостаток. Но, милосердно заступился он за Рэмпиона, на свете так мало людей с прирожденным чутьем к духовной красоте. Рэмпион – удивительный человек во многих отношениях, но ему не хватает какого-то шестого чувства, позволяющего людям, подобным святому Франциску, постигать красоту, которая превыше красоты земной. Это чувство, по крайней мере, в зачаточной форме, есть у него, Барлепа. Но как редко встречает он людей, похожих на себя! Почти все они в этом отношении чужды ему. Он чувствует себя как человек с нормальным зрением в стране, где все страдают дальтонизмом. Вероятно, и у Беатрисы бывает такое чувство? Ведь она, разумеется, тоже принадлежит к редкой породе людей с ясным зрением. Он понял это сразу, как только познакомился с ней. Беатриса с важностью кивнула. Да, у нее тоже бывает такое чувство. Барлеп улыбнулся ей: он знал это. Она преисполнилась гордости и сознания собственной значительности. А взгляды Рэмпиона на любовь! Барлеп покачал головой. Какие они грубые, плотские, животные!

– Ужасно, – с чувством сказала Беатриса. «Денис, – подумала она, – совсем не такой». Она нежно взглянула на голову, доверчиво прижавшуюся к ее коленям. Она обожала его вьющиеся волосы, и его маленькие красивые ушки, и даже розовое голое пятно на темени. В этой маленькой розовой тонзуре есть что-то трогательное. Наступило долгое молчание.

Наконец Барлеп глубоко вздохнул.

– Как я устал! – сказал он.

– Вам следует лечь в постель.

– Так устал, что мне трудно шевельнуться. – Он крепче прижался щекой к ее колену и закрыл глаза.

Беатриса подняла руку, помедлила в нерешительности, снова опустила ее, потом подняла еще раз и принялась ласково перебирать пальцами его темные кудри. Снова наступило долгое молчание.

– Ах, продолжайте, – сказал он, когда она наконец отняла руку. – Мне так хорошо. Из ваших рук исходит целительная сила. Вы почти вылечили мою головную боль.

– У вас болит голова? – спросила Беатриса, и ее заботливость, как всегда, приняла форму гнева. – Тогда вы просто должны лечь в постель, – продолжала она.

– Но мне так хорошо здесь.

– Нет, нет, я настаиваю. – Теперь материнская заботливость окончательно пробудилась в ней. Это была воинствующая нежность.

– Как вы жестоки! – жалобно сказал Барлеп, неохотно подымаясь с пола. Беатриса почувствовала угрызения совести.

– Я поглажу вам голову, когда вы ляжете, – обещала она. Теперь она сама жалела о той мягкой теплой тишине, о той безмолвной интимности, которые она так грубо нарушила своей вспышкой повелительной заботливости. Она оправдывала себя: головная боль возобновилась бы, если бы он не лег спать в ту самую минуту, когда наступило облегчение. И так далее.

Барлеп лежал в постели минут десять, когда Беатриса пришла исполнить свое обещание. На ней был зеленый халат, и ее желтые волосы были заплетены в длинную толстую косу, тяжело раскачивающуюся при каждом ее движении, как туго заплетенный хвост тяжеловоза на выставке.

– С косой на спине вам можно дать двенадцать лет, – сказал восхищенный Барлеп.

Беатриса беспокойно рассмеялась и присела на край кровати. Он взял в руки ее толстую косу.

– Очаровательно, – сказал он. – Так и хочется дернуть. – И он в шутку слегка потянул косу.

– Берегитесь, – пригрозила она. – Я тоже подергаю, невзирая на вашу головную боль. – И она схватила один из его темных локонов.

– Pax, pax![75] – взмолился он на языке школьников. – Я отпущу. Вот почему, – добавил он, – маленькие мальчики не любят драться с маленькими девочками: девочки гораздо более безжалостны и свирепы.

Беатриса снова рассмеялась. Наступило молчание. Беатриса сидела, затаив дыхание и внутренне вся трепеща, точно с тревогой ожидая чего-то.

– Голова болит? – спросила она.

– Побаливает.

Она протянула руку и прикоснулась к его лбу.

– У вас волшебная рука, – сказал он. Быстрым, неожиданным движением он перевернулся под одеялом на бок и положил голову на ее колени. – Вот так, – прошептал он и со вздохом облегчения закрыл глаза.

На миг Беатриса почувствовала смущение, почти испуг. Эта темноволосая голова у нее на коленях, твердая и тяжелая, показалась ей чужой и страшной. Ей пришлось подавить в себе легкую дрожь, прежде чем она смогла порадоваться детской доверчивости этого движения. Она начала поглаживать его лоб, поглаживать кожу, просвечивавшую сквозь темные кудри. Время шло. Снова мягкая теплая тишина окутала их, снова вернулась немая доверчивая близость. Ее заботливость больше не была властной – она была только нежной. Панцирь ее суровости как бы растоплялся – он растоплялся от этой теплой близости вместе со страхами, которые заставляли ее носить этот панцирь.

Барлеп снова вздохнул. Он погрузился в блаженную дремоту безвольной чувственности.

– Лучше? – нежным шепотом спросила она.

– Все еще побаливает у виска, – прошептал он в ответ.