Контрапункт. Гений и богиня - Олдос Хаксли

абсолютно дурными. Например, убийство. – Он хотел поверить, что происшедшее сегодня было не только низким, мерзким, отвратительным, – он хотел поверить, что оно было, кроме того, ужасным и трагическим. – Убийство – это абсолютное зло.

– Не более абсолютное, чем все остальное, – сказал Рэмпион. – При некоторых обстоятельствах убийство может быть необходимым, правильным и даже похвальным. Единственное абсолютно злое действие, которое может совершить человек, – это когда он делает что-нибудь в ущерб жизни, в ущерб собственной цельности. Он поступает дурно, если извращает самого себя, фальсифицирует свои инстинкты.

– А, мы опять возвращаемся к зверям, – саркастически произнес Спэндрелл. – Будьте хищниками, удовлетворяйте свои животные потребности, как только они появятся. И это – последнее слово человеческой мудрости?

– Что ж, это далеко не так глупо, как вам кажется, – сказал Рэмпион. – Если бы люди удовлетворяли свои инстинктивные потребности только тогда, когда они их действительно испытывают, подобно животным, которых вы так презираете, они вели бы себя в тысячу раз лучше, чем огромное большинство цивилизованных человеческих существ. Естественные потребности и непосредственно возникающие инстинктивные желания никогда не сделали бы людей такими скотами – нет, «скотами» не годится: зачем обижать бедных животных? – такими слишком по-человечески скверными и порочными существами. Такими делают их воображение, интеллект, принципы, традиции, воспитание. Предоставьте инстинкты самим себе, и они не причинят вам никакого вреда. Если бы люди предавались любви только тогда, когда ими овладевает страсть, если бы они дрались только тогда, когда они рассержены или испуганы, если бы они цеплялись за свою собственность только тогда, когда они действительно терпят нужду или их охватывает неудержимое желание чем-нибудь завладеть, – уверяю вас, что тогда мир гораздо больше походил бы на царствие небесное, чем теперь, при господстве христианско-интеллектуально-научного либерализма. Вы думаете, инстинкт создал Казанову, Байрона, леди Кэслмэйн? Нет, инстинкт тут ни при чем: это их похотливое воображение подстегивало их потребности, порождало желания, которые естественным порядком у них никогда бы не возникли. Если бы донжуаны обоего пола повиновались только своим желаниям, у них было бы очень немного романов. Им приходится искусственно подогревать свое воображение, иначе они не могли бы спать с кем попало и когда попало. То же самое и с другими инстинктами. Если современная цивилизация сходит с ума на почве денег, инстинкт обладания тут ни при чем. Воспитание, традиции, моральные принципы искусственно возбуждают его. Жадность к деньгам появляется у людей только оттого, что их убеждают, будто эта жадность естественна и благородна, будто заниматься торговлей и промышленностью есть добродетель, будто убеждать людей покупать то, что им вовсе не нужно, есть проявление христианского милосердия. Инстинкт обладания никогда не был настолько сильным, чтобы заставлять людей гоняться за деньгами с утра до вечера всю жизнь. Воображению и интеллекту приходится все время подстегивать его. А подумайте о войне. Она не имеет ничего общего с непроизвольно возникающим воинственным духом. Чтобы люди начали воевать, их нужно принуждать к этому законом, да еще подстегивать при помощи пропаганды. Вы сделаете для мира значительно больше, если посоветуете людям слушаться непосредственных боевых инстинктов, чем если займетесь организацией каких угодно Лиг Наций.

– Вы сделаете для мира еще того больше, – сказал Барлеп, – если посоветуете людям следовать Христу.

– Нет, неправда. Заставлять людей следовать Христу – это значит заставлять их быть сверхлюдьми. А на практике это приводит к обратному результату: они становятся меньше, чем людьми. Заставлять людей буквально следовать учению Христа – это значит заставлять их вести себя подобно идиотам, а в конечном счете – подобно дьяволам. Примеров этому – сколько угодно. Возьмите старика Толстого: великий человек, намеренно ставший идиотом оттого, что он пытался быть больше, чем великим человеком. Или вашего гнусного святого Франциска. – Он повернулся к Барлепу. – Еще один идиот. Но уже на грани превращения в дьявола. Следующий этап – монахи Фиваиды. Они перешли грань. Они дошли до стадии полного превращения в дьяволов. Самоистязание, разрушение всего разумного, прекрасного и живого – такова была их программа. Они пытались следовать Иисусу и стать сверхлюдьми; а все, что им удалось, – это стать воплощением чисто дьявольской разрушительной силы. Веди они себя естественно, в соответствии с инстинктами, они остались бы вполне порядочными людьми. Но нет, им обязательно хотелось быть больше, чем людьми. В результате они стали дьяволами. Сначала идиотами, а потом дьяволами, глупыми дьяволами. Фу! – Рэмпион скорчил гримасу и с отвращением покачал головой. – И подумать только, – возмущенно продолжал он, – что мир кишит подобными тварями! Конечно, они не заходят так далеко, как святой Антоний с его демонами или святой Франциск с его полуидиотами. Но по существу они такие же. Разница только в степени. И всех их извратило одно: все они старались быть сверхчеловечными. Сверхчеловечно религиозными, сверхчеловечно нравственными, сверхчеловечно интеллектуальными и учеными, сверхчеловечно работоспособными и узкопрофессиональными, сверхчеловечно деловыми, сверхчеловечно алчными стяжателями, сверхчеловечно развратными донжуанами, сверхчеловечно рассудочными индивидуалистами даже в любви. Все извращенцы. Извращены в сторону добра или зла, в сторону духа или плоти, но всегда прочь от нормы, всегда прочь от человечности. Мир – это убежище извращенных идиотов. За нашим столом их четверо. – Он, ухмыляясь, посмотрел вокруг. – Извращенный Иисусик. – Барлеп всепрощающе улыбнулся. – Извращенный интеллектуальный эстет.

– Благодарю за комплимент, – сказал Филип.

– …Извращенный моралист. – Он повернулся к Спэндреллу. – Прямо-таки маленький Ставрогин. Простите, Спэндрелл, но на самом деле вы – самый большой дурак из всех. – Он внимательно посмотрел ему в лицо. – Вы улыбаетесь, как все трагические литературные герои, вместе взятые, но ничего не выходит. Под вашей улыбкой так легко увидеть простодушного дзанни.

Спэндрелл откинул голову назад и беззвучно рассмеялся. Если бы он знал, подумал он, если бы он знал… Но если бы он знал, разве он считал бы его меньшим дураком?

– Смейтесь, смейтесь, дружище Достоевский. Но разрешите вам сказать, что идиотом следовало назвать вовсе не Мышкина, а Ставрогина. Он неизмеримо больший дурак и куда более извращен.

– А к какому виду дураков и извращенцев принадлежит четвертый из сидящих за нашим столом? – спросил Филип.

– В самом деле, к какому? – Рэмпион покачал головой. Его тонкие шелковистые волосы развевались. Он улыбнулся. – Извращенный проповедник. Извращенный Иеремия. Извращенный плакальщик над проклятым старым миром. И главное – извращенный болтун. – Он встал. – А посему разрешите с вами попрощаться, – сказал он. – Нельзя