Контрапункт. Гений и богиня - Олдос Хаксли

– Действительно, – поддержал его Спэндрелл, – разве ее не стоит искать?

– Безусловно, стоит, – согласился Рэмпион. – Но не там, где ищут ее Филип и его ученые друзья. В конце концов, единственная истина, представляющая для нас ценность и доступная нам, – это истина человеческая. Искать эту истину нужно всем существом, а не какой-то отдельной частью его. Ученые же стремятся к нечеловеческой истине. Конечно, им никогда не удается достичь ее: ведь даже ученый не может перестать быть человеком. Единственное, что им удается, – это отвлечься до некоторой степени от человеческого мира реальностей. Подвергая свои мозги пытке, они получают некоторое смутное представление о Вселенной такой, какой ее увидел бы нечеловеческий глаз. Со своими квантовыми теориями, волновой механикой, относительностью и так далее они и вправду сумели отойти немножко от человечества. Но скажите, что во всем этом хорошего?

– Если даже откинуть в сторону то, что это забавно, – сказал Филип, – польза тут та, что можно сделать какое-нибудь удивительное открытие, имеющее практический смысл, вроде тайны разложения атома и освобождения бесконечных запасов энергии.

– В результате чего человеческие существа станут окончательными кретинами и рабами машин, – насмешливо закончил Рэмпион. – Знаем мы ваш рай на земле. Но сейчас мы говорим об истине. Та нечеловеческая истина, которую стараются познать своим интеллектом ученые, не имеет ни малейшего отношения к настоящей человеческой жизни. Нашу истину, человеческую истину, можно найти только в процессе самой жизни – полной, разносторонней жизни цельного человека. Результаты ваших забав, Филип, все эти пресловутые космические теории и их практические приложения – все это не имеет ничего общего с единственной нужной истиной. А нечеловеческая истина – мало того, что она никому не нужна, она опасна. Она отвлекает внимание людей от единственно ценной человеческой истины. Она заставляет их фальсифицировать их собственный жизненный опыт, чтобы реальность соответствовала отвлеченным построениям. Например, существует принятая всеми нечеловеческая истина – во всяком случае, в дни моей юности ее принимали все, – что внешние признаки не имеют реального существования. Человек, принимающий это всерьез, отрицает самого себя, разрушает всю ткань своей человеческой жизни. Дело в том, что человеческие существа устроены так, что единственной реальностью обладают для них именно внешние признаки. Отрицая их, человек совершает самоубийство.

– Но ведь в действительности, – сказал Филип, – никто их не отрицает.

– Да, полностью никто не отрицает, – согласился Рэмпион. – Потому что этого нельзя сделать. Никто не может полностью уничтожить все свои ощущения и чувства и при этом остаться в живых. Но можно принизить их после того, как они сослужили свою службу. И по существу, как раз этим занимается огромное большинство интеллигентных и образованных людей: они принижают человека во имя человека. Они руководствуются не теми побуждениями, какими руководствуются христиане, но результат получается один и тот же. Своего рода саморазрушение. Всегда один и тот же, – продолжал он в припадке неожиданного гнева. – Все попытки быть не человеком, а чем-то высшим дают один и тот же результат. Смерть, все равно какая, но смерть. Когда стараешься прыгнуть выше головы, неизбежно убиваешь в себе что-то и делаешься не выше, а ниже себя. Мне так надоела вся эта болтовня о возвышенных стремлениях, о моральном и интеллектуальном прогрессе, о жизни во имя идеалов и все такое прочее. Это ведет к смерти. Так же неуклонно, как жизнь во имя денег. Христиане, моралисты, утонченные эстеты, блестящие молодые ученые и дельцы, живущие по Смайлсу, – все это жалкие лягушки, которые стараются раздуться в волов чистой духовности, чистого идеализма, чистого практицизма, чистого рационализма, но безнадежно лопаются и превращаются в жалкие останки маленьких лягушечек, да к тому же в гниющие останки. Все это чудовищная нелепость, чудовищная омерзительная ложь. Взять, например, этого вашего вонючку святого Франциска, – повернулся он к Барлепу, который протестующе замотал головой. – Да, вонючку, – настаивал Рэмпион. – Глупый, тщеславный человечишка, который старался раздуться в Иисуса и достиг лишь того, что убил в себе всякий здравый смысл и чувство приличия, лишь того, что превратился в гнусные зловонные останки настоящего человеческого существа. Получать наслаждение от лизания прокаженных! Фу! Какая омерзительная извращенность! Он, видите ли, слишком добродетелен, чтобы целовать женщин; он хочет быть выше таких грубых вещей, как естественное здоровое наслаждение. А результат? Он убивает в себе всякие остатки чувства приличия и превращается в зловонного психопатишку, способного возбуждаться от лизания язв прокаженного. Он не лечил прокаженных – заметьте это, – просто лизал их – для собственного, не для их удовольствия. Какая гадость!

Филип откинулся на спинку стула и рассмеялся. Но Рэмпион яростно накинулся на него.

– Смейтесь, смейтесь, – сказал он. – Но не воображайте, что сами вы лучше. Вы и ваши интеллектуальные ученые друзья. Вы так же убиваете себя, как маньяки христиане. Прочесть вам вашу программу? – Он взял книгу, лежавшую перед ним на столе, и перелистал страницы. – Я как раз наткнулся на это, когда ехал сюда в автобусе. Вот оно. – Он принялся читать, тщательно и четко произнося французские слова: – «Plus un obstacle matériel, toutes les rapidités gagnées par la science et la richesse. Pas une tare à l’indépendаnce. Voir un crime de lése-moi dans toute fréquentation; homme ou pays; qui ne serait pas expressément voulue. L’énergie, le recueuillement, la tension de la solitude, les transporter dans ses rapports avec de vrais semblables. Pas d’amour, peutêtre, mais des amitiés rares, difficiles, exarées, nerveuses; vivre comme on revivrait en esprit de détachement, d’inquiétude et de ravenche»[74]. – Рэмпион закрыл книгу и поднял глаза. – Вот ваше кредо, – сказал он Филипу. – Сформулировано Мари Ленерю в тысяча девятьсот первом году. Коротко, ясно, исчерпывающе. И, мой бог, какой это ужас! Ни тела, ни соприкосновения с материальным миром, ни соприкосновения с человеческими существами – разве только через интеллект, – ни любви…

– Вэтом мы несколько ушли вперед по сравнению с тысяча девятьсот первым годом, – улыбнулся Филип.

– Но не по существу. Вы признали беспорядочные половые общения – только и всего. Но не любовь, не естественное слияние с жизнью, не отказ от рассудочного самоанализа, не полное подчинение инстинкту. Нет, нет. Вы цепляетесь за вашу сознательную волю. Все должно быть всегда expressement voulu. И всякая связь между людьми должна быть чисто интеллектуальной…