Контрапункт. Гений и богиня - Олдос Хаксли

– сказал он и, растопырив пальцы, взял несколько воображаемых октав на борту кузова. – В ширину, скажем, четыре фута, – произнес он, – и в длину примерно столько же. Из них половина занята сиденьем. От покрышки до пола – два с половиной фута. Одним словом, места вполне достаточно, чтобы свернуться в клубочек и чувствовать себя очень удобно. А если он окоченеет? – Он вопросительно посмотрел на Иллиджа. – Сюда можно поместить человека, но не статую.

Иллидж кивнул. Последние слова Спэндрелла напомнили ему насмешливое замечание леди Эдвард об Уэбли: «Он хочет, чтобы с ним обращались как с его собственным гигантским памятником, воздвигнутым посмертно, – вы понимаете, что я хочу сказать?»

– Нам необходимо действовать быстро, – продолжал Спэндрелл, – пока он еще не окоченел. – Он снова натянул брезент и, положив руку на плечо Иллиджа, тихонько втолкнул его в дом. Дверь захлопнулась за ними. Они остановились перед телом. – Нам придется согнуть ему колени, а руки прижать к бокам.

Он наклонился и прижал одну из рук Уэбли к боку. Когда он отпустил ее, она приняла прежнее положение. «Как марионетка с эластичными суставами, – подумал Спэндрелл. – Гротескно и совсем не страшно: ничего трагического – просто скучно и даже смешно. В этом-то и заключается весь ужас, что все это (даже это) похоже на скверную и плоскую остроту».

– Нужно найти веревку, – сказал он, – а то руки и ноги не будут держаться на месте. – Все это немного напоминало те случаи, когда приходится самостоятельно чинить водопровод или устраивать что-нибудь у себя на даче – занятие неприятное и глупое.

Они обыскали весь дом. Веревки нигде не было. Им пришлось удовлетвориться тремя бинтами, которые Спэндрелл нашел среди аспирина и йода, борной кислоты и лакричного порошка в аптечке, висевшей в ванной.

– Держите руки, пока я буду связывать, – распорядился Спэндрелл.

Иллидж повиновался. Ощущение холода от этих мертвых рук, касавшихся его пальцев, наполнило его ужасом; он снова почувствовал себя плохо, снова начал дрожать.

– Готово! – сказал Спэндрелл, выпрямляясь. – А теперь – ноги. Какое счастье, что мы вовремя спохватились!

«Как с его собственным памятником». Эти слова преследовали Иллиджа. «Посмертно», «Посмертно»… Спэндрелл согнул одну из ног так, что колено почти прикоснулось к подбородку.

– Подержите.

Иллидж схватил ногу за щиколотку; носки были серые в белую полоску. Спэндрелл отпустил ногу, и тотчас Иллидж почувствовал неожиданный и очень сильный толчок. Мертвец пытался дать ему пинка. Черные пустоты возникали перед его глазами, проедая дыры в окружающем материальном мире. И сам материальный мир закачался и поплыл вокруг краев этих межзвездных пустот. Тошнота подступила к горлу, невероятно кружилась голова.

– Послушайте, – начал он, повертываясь к Спэндреллу, который, сидя на корточках, срывал обертку с другого бинта. Потом, закрыв глаза, он отпустил ногу. Она выпрямилась, как согнутая пружина, и ее носок ударил по плечу Спэндрелла. Выведенный из неустойчивого равновесия, Спэндрелл растянулся на полу.

Спэндрелл поднялся.

– Вы что, совсем одурели? – накинулся он на Иллиджа. Но гнев, вызванный внезапным испугом, быстро прошел. Он коротко рассмеялся. – Нам только в цирке выступать, – сказал он. Мало того, что это было вовсе не трагично, это была клоунада.

К тому времени, когда они кончили связывать тело, Иллидж понял, что больные легкие Тома и шубки за двести гиней, избыточный жир и пожизненное рабство его матери, богатство и бедность, эксплуатация и революция, справедливость, возмездие, негодование – что все это не стояло ни в какой связи с этими полузакрытыми, остекленевшими, таинственно смотрящими глазами. Не стояло ни в какой связи и совершенно не относилось к делу.

Филип обедал один. Перед его тарелкой бутылка столового вина и графин с водой поддерживали открытую книгу. Он читал за едой, пережевывая пищу. Это была книга Бастиана «О мозге». Пожалуй, она не слишком современна, но более подходящей книги для вагонного чтения он не смог найти в библиотеке отца.

Доедая рыбу, он читал об одном ирландском джентльмене, страдавшем парафазией. Случай был настолько замечателен, что он отодвинул тарелку и, вынув записную книжку, немедленно сделал в ней запись. Доктор предложил пациенту прочесть вслух параграф из устава дублинского Тринити-колледжа. «Колледж имеет право экзаменовать или не экзаменовать по своему усмотрению каждого лиценциата до его принятия в колледж». Пациент прочел: «Ехал грек через раву раву ораву дордовить или Господи помилуй покореново меново мордокилица заживо бендила до мекарного какамбукара». Замечательно! – сказал себе Филип, переписывая последнее слово. Какой стиль! Какая величественная красота! Богатство и звучность первой фразы! «Ехал грек через раву раву ораву…» Он повторил ее про себя. «Я поставлю ее на титульном листе моего нового романа, – написал он. – Эпиграф: текст всей проповеди». Шекспир только упоминал о сказках, рассказанных глупцом, а тут глупец сам говорил, и более того – говорил, как Шекспир. «Последнее слово о жизни», – добавил он.

В «Квинс-холле» Толли начал с «Borborygmes sympho-niques»[73] Эрика Сати. Филип нашел, что эта музыка забавна, но не слишком. Часть слушателей подбавила веселья, свистом и криками выражая свое неодобрение. Толли, иронически вежливый, раскланивался с более чем обычной грацией. Когда шум стих, он принялся за второй номер своей программы. Это была увертюра «Кориолан». Толли гордился своим ортодоксальным вкусом и умением исполнять любую вещь. «Но боже мой, – подумал Филип, слушая, – как плохо удается ему настоящая музыка! Впечатление такое, точно он стыдится эмоций Бетховена и просит за них извинения». К счастью, «Кориолана» не мог испортить даже Толли. Музыка оставалась героически прекрасной, трагической и величественной, несмотря на все его усилия.

Затихли последние звуки, в которых Бетховен выразил непобедимое величие человека и неизбежность, необходимость страдания. В антракте Филип заковылял в бар, чтобы покурить. Чья-то рука потянула его за рукав.

– Разоблаченный меломан! – произнес знакомый голос. Он обернулся и увидел Вилли Уивера, подмигивавшего с выражением одновременно благодушным, ласковым и глуповатым. – Что вы скажете о нашем современном Орфее?

– Если вы имеете в виду Толли, то я считаю, что за Бетховена ему нечего браться.

– Немножко слишком легок и фантастичен для торжественности старого Людвига? – спросил Вилли.

– Да, пожалуй, – улыбнулся Филип. – Это ниже его.

– Или значительно выше. Торжественность принадлежит допозитивистической эпохе. А Толли в высшей степени современен. Неужели он не понравился вам в этой вещице Сати? Или, – продолжал он, видя, что Филип презрительно пожимает плечами,