Контрапункт. Гений и богиня - Олдос Хаксли

внутренней дрожью, и дурными предчувствиями, оправдательными доводами со ссылкой на революцию и светлое будущее, и праведной ненавистью к угнетению и гнусным богачам. И одновременно нелепые, бессвязные воспоминания об играх в прятки, когда в дни, свободные от занятий, школьники собирались на пустыре среди кустов терновника и можжевельника. «Раз, два, три…»; тот, кто водил, закрывал лицо и принимался считать вслух до двадцати пяти; остальные рассыпались в разные стороны. Ребята забирались в колючий кустарник, прятались в папоротнике. Потом раздавался крик: «Двадцать пять, я иду искать!» И тот, кто водил, отправлялся на поиски. И когда, бывало, сидишь на корточках, стараясь казаться как можно более незаметным, выглядывая и прислушиваясь в ожидании случая домчаться до того места, где был «дом», волнение было таким острым, что возникало непреодолимое желание «сходить кое-куда», хотя каких-нибудь пять минут тому назад все, что надо, было сделано за кустом можжевельника. Нелепые воспоминания! Именно поэтому страшные! В сотый раз он ощупал карман, чтобы убедиться, что склянка хлороформа все еще там, надежно закупоренная.

Стук повторился, настойчивый и пугающий, а вместе с ним свист и веселый возглас (по голосу было слышно, что стучавший улыбается): «Свой!» Иллидж за перегородкой вздрогнул. «Свой!» И, вспоминая об этом, он снова вздрогнул еще сильнее, ощутив весь стыд, весь ужас и все унижение, которые тогда он не успел почувствовать. Не успел: потому что раньше, чем его сознание сумело охватить все то, о чем говорил этот смеющийся возглас, дверь скрипнула на петлях, раздался стук шагов по половицам, и Уэбли громко произнес имя Элинор. (Иллидж вдруг подумал: что он, влюблен в нее, что ли?) «Элинор!» Последовало молчание. Уэбли заметил записку. Иллидж слышал его дыхание за каких-нибудь два фута от себя, позади ширмы. Потом послышался шорох быстрого движения, оборванное на середине восклицание и внезапный сухой удар, похожий на звук пощечины, только глуше, мертвеннее и в то же время гораздо громче. На какую-то долю секунды наступила тишина, а потом шум падения – или, вернее, не шум, а целый ряд шумов, медленно сменявших один другой: сухой стук колен об пол, шарканье скользнувших по гладкому полу подметок, заглушенный стук падающего туловища и резкий, жесткий треск головы о доски. «Живо!» – раздался голос Спэндрелла, и он выскочил из засады. «Хлороформ!» Послушно он намочил носовой платок, он бросил его на дергающееся лицо. Он снова вздрогнул, он еще раз глотнул бренди.

Скребущий звук сменился хлюпаньем мокрой тряпки.

– Готово, – сказал Спэндрелл, появляясь из-за ширмы. Он вытирал руки о пыльную тряпку. – А как наш больной? – добавил он, иронически улыбаясь, пародируя врача у постели пациента.

Иллидж отвернулся. В нем вспыхнула ненависть, вытеснившая на мгновение другие чувства.

– Все в порядке, – коротко сказал он.

– Прохлаждаетесь, пока я делаю грязную работу, – так, что ли? – Спэндрелл швырнул тряпку на стул и принялся спускать отвернутые рукава рубашки.

За два часа сердечная мышца сжимается и ослабевает, снова сжимается и ослабевает – всего каких-нибудь восемь тысяч раз. Земля проходит менее одной восьмой миллиона миль по своей орбите. Опунция успевает занять какую-нибудь сотню акров на территории Австралии. Два часа – это почти ничего. Время, достаточное, чтобы прослушать Девятую симфонию и два посмертных квартета, добраться на самолете из Лондона в Париж, переправить завтрак из желудка в двенадцатиперстную кишку, прочесть «Макбета», умереть от укуса змеи или заработать шиллинг и восемь пенсов поденной работой. Но Иллиджу, который сидел в ожидании рядом с трупом, лежавшим за перегородкой, сидел в ожидании темноты, эти два часа показались вечностью.

– Да вы что, совсем одурели? – спросил Спэндрелл, когда Иллидж предложил уйти сейчас же и оставить ужасный предмет лежать там. – Или вам просто не терпится быть повешенным? – Холодная ироническая усмешка выводила Иллиджа из себя. – Его найдут сегодня же вечером, когда вернется Филип.

– Но у Куорлза нет ключа, – сказал Иллидж.

– Значит, завтра, как только он отыщет слесаря. Тремя часами позже, когда Элинор объяснит, что она сделала с ключом, полиция постучит в мою дверь. И ручаюсь вам, что в вашу дверь постучат очень скоро после этого. – Он улыбнулся Иллиджу, который отвел глаза в сторону. – Нет, – продолжал Спэндрелл, – Уэбли нужно убрать отсюда. И сделать это будет проще простого – ведь его машина здесь; нужно только дождаться, пока стемнеет.

– Но ведь стемнеет только через два часа. – Иллидж говорил сердито и в то же время жалобно.

– Ну и что же?

– Да ведь… – начал Иллидж, но сейчас же сдержался: он понял, что, если ответит искренне, ему придется сказать, что он попросту боится остаться здесь на два часа. – Ладно, – сказал он. – Останемся.

Спэндрелл взял серебряную шкатулку с сигаретами, открыл ее и понюхал.

– Пахнет приятно, – сказал он. – Закуривайте. – Он пододвинул шкатулку к Иллиджу. – И здесь масса книг. И «Таймс», и «Нью стейтсмен», и даже последний номер «Вог». Прямо-таки приемная зубного врача. И мы можем приготовить себе чаю.

Ожидание началось. Один удар сердца следовал за другим. За каждую секунду земля проходила двадцать миль своего пути, и опунция завоевывала еще полтораста квадратных ярдов австралийской территории. За перегородкой лежал труп.

Тысячи и тысячи миллионов микроскопических и разнородных особей собрались вместе, и произведением их взаимной зависимости, их взаимной вражды была человеческая жизнь. Их колонией, их живым ульем был человек. Улей умер. Но в еще не развеявшейся теплоте многие из составлявших его особей продолжали жить; скоро и они погибнут. А тем временем невидимые армии сапрофитов уже начали свое вторжение, не задерживаемые ничем. Они будут жить среди отмерших клеток, будут расти и размножаться бешеным темпом, и от их роста и размножения разрушится вся химическая структура тела, распадутся сложные соединения вещества; а когда они закончат свою работу, несколько фунтов угля, несколько кварт воды, немного извести, еще меньше фосфора и серы, щепотка железа и кремния, пригоршня смешанных солей – это будет все, что останется от стремления Эверарда Уэбли к власти и его любви к Элинор, от его мыслей о политике и воспоминаний детства, от его умения фехтовать и ездить верхом, от мягкого, сильного голоса и неожиданно озаряющей лицо улыбки, от его восхищения Андреа Мантенья, его неприязни к виски, его нарочитых, наводящих страх припадков бешенства, его привычки поглаживать подбородок, его веры в Бога, его неспособности правильно насвистывать мотив, его непоколебимых решений и его