Контрапункт. Гений и богиня - Олдос Хаксли

Ses ailes de géant l’empêchent de marcher[71], —

процитировал Филип, радуясь возможности на минуту перевести разговор с личных тем на литературу.

Его отец пришел в восторг.

– Вот и-именно! – торжественно воскликнул он. – Точно так же бывает и с философами. Их крылья мешают им ходить по земле. Тридцать лет пытался я ходить по земле, занимаясь политикой и делами. Я не понимал, что мое место – в небесах, а не здесь. В небесах! – повторил он, подымая руку. – У меня были крылья. – Его поднятая рука затрепетала. – Крылья, а я этого не знал. – Его голос стал громче, его глаза заблестели еще больше, его лицо стало еще более розовым и лоснящимся. Весь его облик выражал такое возбуждение, такое беспокойство и экзальтацию, что Филип серьезно встревожился.

– Не лучше ли тебе немного отдохнуть? – обеспокоенно спросил он, но мистер Куорлз не обратил на его слова никакого внимания.

– Крылья, крылья! – вопил он. – У меня были крылья, и, если бы я понял это, когда был молод, каких высот я мог бы достичь! Но я пытался ходить. По грязи. Тридцать лет. Только через тридцать лет я открыл, что я был рожден летать. А теперь мое время прошло, хотя я едва начал жить. – Он вздохнул и, откинувшись на подушку, выбрасывал слова в воздух по направлению к потолку. – Мой труд не закончен. Мои грезы не воплотились в действительность. Судьба жестоко обошлась со мной.

– Но ты еще отлично успеешь закончить свой труд.

– Нет, нет, – упорствовал мистер Куорлз, качая головой. Он хотел быть жертвой рока, он хотел чувствовать себя вправе сказать про себя: если бы не превратности судьбы, этот человек мог бы быть вторым Аристотелем. Немилостью Провиде́ния оправдывалось все: его неудачи с сахарным заводом, с политикой, с сельским хозяйством, холодный прием, встретивший его первую книгу, бесконечные задержки с выходом в свет второй; ею оправдывалось, каким-то необъяснимым способом, даже то, что он наградил Глэдис ребенком. Злой рок заставлял его соблазнять горничных, секретарш и крестьянок. А теперь, когда в довершение всего он умрет (преждевременно, но стоически, как благороднейший из римлян), какими мелкими, какими пошло-незначительными казались все эти истории с потерянной невинностью и ожиданием ребенка! И как неприличен был весь этот мирской шум у смертного одра философа! Но он может не обращать внимания на все это лишь при том условии, что это в самом деле его смертный одр, и, если все согласятся, что судьба была к нему несправедлива, философ-мученик накануне смерти имеет право требовать, чтобы его избавили от забот о Глэдис и ее ребенке. Вот почему (хотя он не отдавал себе в этом отчета) мистер Куорлз так решительно и даже раздраженно отвергал утешения сына, пророчившего ему долгую жизнь; вот почему он обвинял несправедливое Провиде́ние и с более чем обычной снисходительностью к себе восхвалял свои таланты, воспользоваться которыми не дало ему провидение.

– Нет, нет, милый мальчик, – твердил он. – Я никогда не кончу. И это – одна из причин, почему мне хотелось поговорить с тобой.

Филип посмотрел на него с неприятным предчувствием. «А дальше что?» – думал он. Некоторое время оба молчали.

– Кому хочется исчезнуть из мира совершенно незамеченным? – сказал мистер Куорлз голосом, который от вновь нахлынувшей на него жалости к самому себе стал хриплым. – Полное исчезновение – к этому трудно отнестись спокойно. – Перед его умственным взором разверзлась пустота, беспросветная и бездонная. Смерть. Она покончит со всеми заботами, но все-таки она внушает ужас. – Ты понимаешь это чувство? – спросил он.

– Вполне, – сказал Филип, – вполне. Но в твоем случае, отец…

Мистер Куорлз снова высморкался и поднял в знак протеста руку.

– Нет, нет. – Он твердо решил, что умрет. Бессмысленно было убеждать его в противном. – Но ты понимаешь мои чувства, и это самое важное. Я смогу уйти спокойно, сознавая, что ты не дашь исчезнуть памяти обо мне. Милый мальчик, ты будешь моим литературным душеприказчиком. Есть некоторые отрывки, написанные мной…

– Книга о демократии? – спросил Филип, ожидая, что ему предложат закончить величайший труд на эту тему, который когда-либо был задуман. Ответ отца снял бремя с его души.

– Нет, не это, – поспешно ответил мистер Куорлз. – Пока существуют только материалы к книге. И значительная часть их даже не на бумаге. У меня в голове. Собственно говоря, я как раз собирался попросить тебя, чтобы все заметки к большой книге были уничтожены. Без всякого просмотра. Все это – беглые заметки, понятные только мне. – Мистер Куорлз вовсе не стремился к тому, чтобы пустота его регистраторов и обилие незаполненных карточек в его картотеке были обнаружены и навлекли на него посмертное осуждение. – Все это должно быть уничтожено, понимаешь?

Филип не возражал.

– Я хотел доверить тебе, милый мальчик, – продолжал мистер Куорлз, – собрание фрагментов более интимного характера. Размышления о жизни, воспоминания о пережитом. Знаешь, всякое такое…

Филип кивнул:

– Понимаю.

– Я начал заносить их на бумагу уже давно, – сказал мистер Куорлз. – «Воспоминания и размышления за пятьдесят лет» – так можно будет озаглавить книгу. В моих записных книжках – масса материала. А в последние дни я пользовался этим. – Он постучал по диктофону. – Знаешь, во время болезни много думаешь. – Он вздохнул. – И серьезно думаешь.

– Разумеется, – согласился Филип.

– Если хочешь послушать… – И он показал на диктофон.

Филип кивнул. Мистер Куорлз привел аппарат в готовность.

– Это даст тебе представление о моих заметках. Мысли и воспоминания. Готово. – Он подвинул аппарат через стол; при этом клочок бумаги упал на пол. Он лежал на ковре, исчерченный по всем направлениям: головоломка. – А теперь – слушай.

Филип стал слушать. Раздался скребущий звук, а потом кукольная пародия на голос его отца произнесла:

– Ключ к проблеме пола: страсть священна, она есть проявление божества. – И, без паузы или перехода, только немного другим голосом: – Самое печальное явление в политике – это легкомыслие политических деятелей. Встретив Асквита однажды за обедом, не помню где, я воспользовался случаем и стал убеждать его в необходимости отменить смертную казнь. Один из самых больных вопросов современности. А он в ответ предложил мне сыграть в бридж. Мера длины,