Контрапункт. Гений и богиня - Олдос Хаксли

шесть букв: вершок. Утонченные люди не живут в свиных хлевах и не могут долго заниматься политикой и делами. Есть прирожденные эллины и прирожденные миссис Гранди. Я никогда не разделял высокого мнения толпы о Ллойд Джордже. Каждый человек рождается с правом на счастье; но каким он подвергается преследованиям, когда пытается воспользоваться своим правом! Бразильский аист, шесть букв: жабиру. Истинное величие обратно пропорционально немедленному успеху. Ах, вот и ты!.. – снова раздался скребущий звук.

– Да, теперь я вижу, в каком все это духе, – сказал Филип, поднимая глаза. – А как остановить эту штуку? Ага, вижу. – Он остановил аппарат.

– Столько мыслей приходит мне в голову, когда я лежу здесь, – сказал мистер Куорлз, бросая слова вверх, точно обращаясь к парящему над ним самолету. – Такое богатство! Я не мог бы запечатлеть их все, не будь этого аппарата. Замечательно! Просто замечательно!

XXXIII

Элинор успела дать телеграмму с вокзала. Когда она приехала, на станции ее ждала машина.

– Ну как он? – спросила она шофера.

Но Джекстон не мог сказать ничего определенного: он не знал. В глубине души он был уверен, что эти богачи опять подняли шум из-за пустяков, как они делают всегда, особенно когда дело касается их детей.

Они ехали к Гаттендену. Вид Чилтернских гор в спелом вечернем свете был так невозмутимо-прекрасен, что Элинор почувствовала себя гораздо спокойнее и даже пожалела, что не осталась до последнего поезда. Тогда она смогла бы встретиться с Уэбли. Но ведь она решила, что, по существу, она даже довольна, что не встретится с ним. Но можно одновременно и жалеть, и быть довольным. Проезжая мимо северных ворот парка, она сквозь решетку мельком увидела колясочку лорда Гаттендена, стоявшую почти у самых ворот. Осел остановился и щипал траву у дороги; вожжи свободно висели, а маркиз был настолько погружен в изучение толстого фолианта в красном сафьяновом переплете, что даже забыл править. Машина промчалась мимо; но вид этого старика, сидящего с книгой в коляске, запряженной серым осликом, в той же позе, в какой она видела его много раз, живущего размеренной, не знающей перемен жизнью, подействовал на нее так же успокоительно, как безмятежная прелесть буков и папоротников, золотисто-зеленого переднего плана и фиалковой дали.

И вот, наконец, усадьба! Старый дом, казалось, дремал в закатном свете, как греющееся на солнышке животное; казалось, слышно было его мурлыканье. Лужайка была похожа на дорогой зеленый бархат; и в безветренном воздухе огромная веллингтония была полна строгого достоинства, как старый джентльмен, присевший немного подумать после сытного обеда. Не может быть, чтобы здесь произошло какое-нибудь несчастье. Она выпрыгнула из машины и побежала прямо наверх в детскую. Фил лежал в постели неподвижно, закрыв глаза. Когда Элинор вошла, мисс Фулкс, сидевшая возле него, повернулась, встала и пошла ей навстречу. Достаточно было взглянуть на ее лицо, чтобы убедиться, что сине-золотое спокойствие пейзажа, дремлющий дом, маркиз и его ослик – что все они лгали, когда успокаивали ее. «Все хорошо, – казалось, говорили они, – все идет так же, как всегда». Но мисс Фулкс была бледна и взволнованна, точно ей явилось привидение.

– В чем дело? – прошептала Элинор, к которой сразу вернулась вся ее тревога. И раньше, чем мисс Фулкс успела ответить, она добавила: – Он спит? – «Если спит, – подумала она, – это хороший признак; вид у него такой, точно он заснул».

Но мисс Фулкс покачала головой. Это движение было излишним. Едва Элинор успела задать вопрос, как мальчик вздрогнул всем телом под простыней. Его лицо исказилось от боли. Он тихо и жалобно простонал.

– У него очень болит голова, – сказала мисс Фулкс. В ее глазах застыло выражение ужаса и страдания.

– Подите отдохните, – сказала Элинор.

Мисс Фулкс нерешительно покачала головой.

– Я хотела бы быть полезной…

– Вы будете более полезной, когда отдохнете, – настаивала Элинор. Она увидела, что губы мисс Фулкс дрожат, а на глазах заблестели слезы. – Идите, – сказала она и сочувственно пожала ей руку.

Мисс Фулкс повиновалась с неожиданной поспешностью. Она боялась расплакаться тут же, в комнате.

Элинор села у постели. Она взяла маленькую ручку, лежавшую на отвернутой простыне, она ласково и нежно провела пальцами по светлым волосам мальчика.

– Спи, – шептала она, и ее пальцы ласкали его, – спи, спи.

Но мальчик продолжал вздрагивать, и его лицо то и дело искажалось от внезапной боли; он мотал головой, точно пытаясь стряхнуть что-то, причинявшее ему боль; он тихонько и жалобно стонал. И, склонившись над ним, Элинор почувствовала, как ее сердце сжимается в груди, как рука хватает ее за горло и душит.

– Мой малютка, – говорила она, точно умоляя его не страдать, – мой малютка.

И она еще крепче сжимала маленькую ручку, она плотнее прижимала ладонь к его горячему лбу, словно стараясь утишить боль или по крайней мере придать вздрагивающему тельцу силы для борьбы с болью. Вся ее воля приказывала болезни выйти из него – перейти из него через ее пальцы в ее собственное тело. Но он по-прежнему беспокойно ворочался на постели, поворачивая голову то на одну сторону, то на другую, то свертываясь калачиком, то судорожно выпрямляясь под простыней. И по-прежнему возвращалась внезапная острая боль, и на лице изображалось страдание, а из раздвинутых губ снова и снова исходил тихий жалобный стон. Она поглаживала его лоб, она шептала нежные слова. И это было все, что она могла сделать. Сознание собственной беспомощности душило ее. Незримые руки с еще большей силой сжимали ее горло и сердце.

– Как ты его нашла? – спросила миссис Бидлэйк, когда ее дочь спустилась вниз.

Элинор ничего не ответила и отвернулась. От этого вопроса слезы подступили к ее глазам. Миссис Бидлэйк обняла ее за талию и поцеловала. Элинор спрятала лицо на плече матери. «Ты должна быть сильной, – повторяла она себе. – Ты не должна плакать, не должна поддаваться. Будь сильной, чтобы помочь ему». Ее мать крепче сжала ее. Ее близость успокаивала Элинор, давала ей желанную силу. Она собрала всю свою волю и, глубоко вобрав воздух, проглотила комок в горле. Она подняла глаза и благодарно улыбнулась матери. Ее губы все еще вздрагивали; но воля победила.

– Я глупая, – сказала она извиняющимся тоном. – Но я ничего не могла сделать. Так ужасно видеть, как он страдает. И не уметь помочь. Это ужасно. Даже