Контрапункт. Гений и богиня - Олдос Хаксли

несмотря на то что он тащился очень медленно, перед ним возникли мраморные ворота Гайд-парка. Бронзовый Ахиллес, чья плоть некогда была наполеоновскими пушками, Ахиллес, которого английские леди, несмотря на его наготу и более чем атлетическое развитие брюшного пресса, принесли в дар победителю при Ватерлоо, стоял, подняв щит, размахивая мечом, угрожая и защищаясь на фоне бледного и пустого неба. Эверард почти жалел, что уже выехал из парка, хотя он и жаждал скорее приехать. Снова башенноподобные автобусы рычали впереди и позади него. Пробираясь сквозь архипелаг машин, он поклялся, что завтра, если Элинор скажет «да», он пожертвует пять фунтов госпиталю Святого Георга. Он знал, что она скажет «да». Деньги были все равно что уже отданы. Он выехал с Гросвенор-плейс; рев стих. Бельгрейв-сквер был зеленым оазисом; воробьи чирикали в сельской тишине. Эверард повернул раз, два, еще раз. Слева, между домами, возвышалась арка. Он проехал мимо нее, затормозил, сделал крутой поворот и задним ходом въехал в тупик.

Он остановил машину и вышел. Как прелестны эти желтые занавески! Его сердце учащенно билось. У него было такое же чувство, как во время его первой речи: он боялся и ликовал одновременно. Поднявшись на крыльцо, он постучал, потом подождал, пока сердце сделало двадцать ударов. Ответа не было. Он постучал снова и, вспомнив, что говорила ему Элинор о своих страхах, засвистел и, точно отвечая на безмолвный вызов ее испуга, закричал: «Свой!» Тогда он вдруг заметил, что дверь не заперта, а только прикрыта. Он толкнул – она распахнулась. Эверард переступил порог.

– Элинор! – позвал он, думая, что она наверху. – Элинор!

Ответа не было. Может быть, она решила подшутить над ним? Может быть, она внезапно выскочит из-за ширмы? При этой мысли он улыбнулся и зашагал вперед, чтобы исследовать безмолвную комнату. В глаза ему бросился листок бумаги, приколотый на видном месте к ширме с правой стороны. Он приблизился и успел прочесть: «Приложенная телеграмма объяснит…», когда какой-то звук за спиной заставил его обернуться. За полтора шага от него стоял человек. Руки его были подняты; дубинка, которую они сжимали, двигалась вперед и в сторону от правого плеча. Эверард взмахнул рукой, но слишком поздно. Удар пришелся по левому виску. Точно внезапно выключили свет. Он даже не почувствовал, как упал.

Миссис Куорлз поцеловала сына.

– Дорогой Фил, – сказала она, – как мило с твоей стороны, что ты сейчас же приехал.

– Вы плохо выглядите, мама.

– Немного устала – только и всего. И беспокоюсь, – со вздохом добавила она после минутного молчания.

– Беспокоитесь?

– О твоем отце. Он плохо себя чувствует, – продолжала она медленно и как бы неохотно. – Он очень хотел повидать тебя. Поэтому-то я и дала тебе телеграмму.

– Что он, серьезно болен?

– Физически нет, – ответила миссис Куорлз. – Но его нервы… у него что-то вроде припадка. Он очень возбужден.

– А причина?

Миссис Куорлз ничего не ответила. Потом она заговорила с усилием, точно каждое слово должно было преодолевать какое-то внутреннее препятствие. Ее выразительное лицо было застывшим и напряженным.

– Произошел случай, который его расстроил, – сказала она. – Это его очень потрясло. – И медленно, слово за словом, была рассказана вся история.

Филип слушал, облокотившись о колени, положив подбородок на руки. В самом начале рассказа он взглянул на мать, а потом уставился в пол. Он понял, что, если он посмотрит на нее, встретится с ней взглядом, он еще усилит ее смущение. То, что ей пришлось говорить, было само по себе жестоко и унизительно; так пускай она говорит, невидимая, точно никто не присутствует здесь, чтобы смотреть на ее скорбь. Тем, что он не глядел на нее, он как бы охранял ее духовную неприкосновенность. Слово за словом, бесцветным, мягким голосом говорила миссис Куорлз. Одно грязное происшествие следовало за другим. Когда она дошла до посещения Глэдис два дня тому назад, Филип почувствовал, что он не в состоянии слушать дальше. Это было слишком большим унижением для нее – он не мог позволить ей продолжать.

– Да, да, могу себе представить, – прервал он ее. И, вскочив с кресла, он быстро и беспокойно заковылял к окну. – Не рассказывайте. – С минуту он стоял у окна, рассматривая лужайку, сплошную стену из тисовых деревьев и холмы цвета спелой пшеницы, окружавшие долину. Пейзаж был раздражающе безмятежен. Филип повернулся, проковылял через комнату, остановился на мгновение позади кресла матери и положил руку ей на плечо, потом снова отошел прочь.

– Не думайте больше об этом, – сказал он. – Я сделаю все, что нужно. – Он с невероятным отвращением представил себе, как ему придется выносить шумные и грубые сцены, спорить и недостойно торговаться. – Пожалуй, я схожу к отцу, – предложил он.

– Он очень хотел видеть тебя, – кивнула миссис Куорлз.

– Зачем?

– Не знаю. Но он очень просил, чтобы я вызвала тебя.

– А он говорит об этом… об этом деле?

– Нет. Ни слова. У меня такое впечатление, что он нарочно забывает о нем.

– Тогда я лучше тоже не буду говорить.

– Да, пока он не начнет сам, – посоветовала миссис Куорлз. – Сейчас он почти все время говорит о самом себе. О прошлом, о своем здоровье – в мрачных тонах. Попробуй развеселить его. – Филип кивнул. – И поднять его настроение; не противоречь ему. Он легко раздражается, а ему вредно волноваться.

Филип слушал. О нем говорят как об опасном звере, думал он, или об озорном ребенке. Какая боль, какое страдание, какое унижение для матери!

– И не сиди у него слишком долго, – добавила она.

Филип пошел. «Дурак! – говорил он про себя, проходя по холлу. – Проклятый дурак!» Нахлынувшее на него чувство гнева и презрения к отцу не умерялось никакими добрыми воспоминаниями. Правда, оно и не усиливалось ненавистью. Филип ни любил, ни не любил своего отца. Он терпел его существование с чуть насмешливой покорностью. Не было ничего в его детских воспоминаниях, что могло бы оправдать более положительное отношение. Роль отца мистер Куорлз выполнял так же неудачно и с таким же количеством ошибок, как роль политического деятеля и дельца. Краткие вспышки восторженного интереса к детям чередовались с долгими периодами, в продолжение которых он почти совершенно забывал об их существовании. Филип и его брат предпочитали эти периоды пренебрежения, потому что тогда